Марат
Шрифт:
Конечно, в суждениях Марата о вооруженном восстании, как и во всем его сочинении, есть немало противоречивого. Нетрудно по авторскому замыслу книги установить, что Марат вовсе не ставил перед собой задачи дать исчерпывающее или сколько-нибудь полное определение задач и целей вооруженного народного восстания.
Кто из писателей Просвещения или, возьмем еще шире, из литераторов восемнадцатого столетия ставил-конкретно практические задачи революции, задачи вооруженного восстания?
В огромной литературе этого столь богатого талантами столетия ни у одного автора середины века нельзя найти трактовки вопросов революции как практической задачи.
В пятидесятых-семидесятых годах, во всяком случае до восстания
Конечно, передовые люди во Франции знали крамольное, проникнутое бунтарским духом сочинение священника Жана Мелье, безбожника и материалиста, воскрешавшего старый дух тираноборцев. Рукопись бедного кюре из Этрепиньи и Баллев в Шампани, умершего в 1729 году в полной безвестности, увидела свет лишь в 1742 году, когда ее издал в извлечениях Вольтер. Но знаменитый философ, «дрожавший от ужаса», по собственному признанию, при чтении этого бунтовщического сочинения, исключил из него все казавшееся ему слишком опасным.
Десятью годами позже «Завещание» Жана Мелье в более полном виде издал выдающийся французский философ-материалист Гольбах, тайный автор «Системы природы». Но и в кругу французских философов-материалистов, в салоне барона Гольбаха, объединявшем цвет передовой французской общественной мысли, судили обо всем, но острых политических тем избегали.
«Патриарх» французского Просвещения, проницательный и дальнозоркий Вольтер, даже в своем фернейском уединении не мог не чувствовать приближения революции. Он не раз говорил о неизбежности революции, но говорил не с сочувствием и надеждой, а с нескрываемым страхом.
Жан Жак Руссо в своих философско-политических трактатах «Происхождение неравенства», «Общественном договоре» в ходе теоретических рассуждений приходил к оправданию революции. Если деспотизм нарушает общественный договор, то народ вправе поднять революцию. Руссо даже полагал, что революция окажет целебное, оздоровляющее влияние на общество.
Но Руссо никогда не ставил вопроса о революции как практическую задачу. Для него революция оставалась общим теоретическим понятием. Каково ее конкретное содержание, как она действует, каковы ее средства борьбы? — эти вопросы даже не вставали перед Руссо, ибо революция в его рассуждениях оставалась чистой абстракцией.
Марат многое взял от Руссо, как и от некоторых других своих французских предшественников — социологов. Но наиболее существенное отличие его книги от всех наиболее прославленных сочинений писателей Просвещения — в ее революционном духе.
«Цепи рабства» — это книга, на страницах которой уже чувствуется дыхание приближавшейся революции. Для Марата революция не гипотеза, не теоретически допустимое изменение общественного устройства, не сумма каких-то реформ или государственных преобразований. Это обязанность, долг народа, единственное средство, его спасения.
Марат не теоретизирует, не рассуждает по поводу революции; кажется, он не употребляет в своей книге даже самого этого слова. Но зато он обозначает в самых точных, можно даже сказать, будничных выражениях, как она должна действовать.
Марат хорошо знает, кто может и должен совершить революцию. Это народ. И советы, которые он дает о том, как успешнее провести вооруженное восстание, — это и есть решение практических вопросов революции.
В этой глубокой убежденности необходимости, спасительности вооруженного восстания как единственного средства избавления народа от цепей рабства, в сугубо практическом, трезвом, даже деловом подходе к конкретным задачам вооруженного восстания —
Марат представлял новое, более молодое поколение французской демократической общественной мысли. Когда был опубликован «Общественный договор» Жана Жака Руссо — произведение, оставшееся вершиной в идейно-политическом развитии знаменитого мыслителя, Марату было девятнадцать лет. В юности он уже овладел идеями, являвшимися последним словом передовой мысли восемнадцатого века.
Он продолжал свое идейное развитие в эпоху, когда классовые противоречия в стране все более обострялись и обретали такой накал, который едва ли можно было чем-либо остудить.
На его глазах завершалась затянувшаяся агония растленного режима Людовика XV, отдавшего страну на разграбление клевретам госпожи Дюбарри или ненавистного канцлера Мопу. Он мог слышать, как доведенный до отчаяния возраставшей нуждой и произволом абсолютистской власти народ роптал; как в столице Франции в 1771 году во множестве распространялись афиши с кратким, но грозным текстом: «Хлеба за два су, повесить канцлера или восстание в Париже».
До Марата доходили осторожно, на ухо шепотком передаваемые слухи о грозных крестьянских мятежах, вспыхивавших то здесь, то там в разных концах королевства. Он знал, что крамольные книги «вольнодумных философов», осужденные церковью и королевской властью, публично сожженные на площади палачом, затем переписываются от руки или зачитываются до дыр, что повсеместно появляются оскорбительные изображения всемогущего королевского канцлера Мопу или даже самого короля, что повсюду растет недовольство и что нет уже силы, которая могла бы его подавить или утишить.
Особенности личной биографии Марата, позволившие ему начиная с юношеских лет медленно проходить по всем этажам социального здания, идти вперед, видя перед собой все шире раскрывающиеся горизонты, также не могли пройти для него бесследно. За недолгий срок он увидел современное ему общество во всех его разрезах — в застывшей неподвижности тихого Невшателя, в бурном кипении, алчной погоне за наживой торгового Бордо, в разительных социальных контрастах, в сложной противоречивости великого города Франции — Парижа и, наконец, в учащенном, напряженном биении пульса мировой столицы — Лондона. Это помогло тридцатилетнему писателю, впервые взявшемуся за разрешение общественно-политических проблем, увидеть и понять социальные противоречия современного общества неизмеримо полнее, острее и глубже, чем видел и понимал их автор «Общественного договора» и «Эмиля», искавший пищи для своих размышлений в строгом уединении.
Как бы там ни было, но в обширной политической литературе шестидесятых-семидесятых годов восемнадцатого столетия «Цепи рабства» Марата остались произведением, конечно, не самым значительным, но, во всяком случае, в наибольшей мере проникнутым революционным духом.
Впрочем, автору это сочинение ни славы, ни даже известности принести не могло хотя бы потому, что оно было издано анонимно. Многим позже Марат писал, что, «как только работа моя была обнародована, поднялось всеобщее брожение». Вероятно, писательское тщеславие, которого не чужд был и начинающий автор, толкнуло его на преувеличения. Если «Цепи рабства» неизвестного писателя и произвели какое-то впечатление на участников политической борьбы в Англии, то оно не могло быть ни слишком сильным, ни продолжительным. С лета 1774 года развернулись события неизмеримо более важные и привлекшие к себе всеобщее внимание — американская революция, война за независимость тринадцати английских колоний в Новом Свете. Растянувшаяся на долгие годы освободительная война американских повстанцев приковала к себе взоры всей Европы и заставила забыть о многом, что волновало раньше.