Марево

Клюшников Виктор Петрович

То входитъ она съ графомъ въ засданіе польскихъ эмигрантовъ, то раздается барабанная дробь, и красноногій батальйонъ, сверкая штыками, идетъ по улицамъ Рима, а тутъ же на площади народъ тшится полетомъ голубей изъ-подъ кринолина восковой иммакулаты…. Вдругъ она вздрагиваетъ и поднимается въ койк, такъ четко ей кинулось въ глаза свирпое лицо голоднаго ладзарона въ Неапол…. И опять сквозитъ въ дремотной истом: Эльба и Капрера! Два воспоминанія, два человка: одинъ задавилъ свободу, и, зажмуря глаза, пошелъ къ тому крайнему абсолютизму, для котораго лошади дороже людей, другой вызвалъ революцію и сталъ орудіемъ чужой мысли.

Награда? Одинъ томился на Эльб, другой хромаетъ на Капрер. Результатъ? Гегелевскій нуль? Полипъ, что теперь беззаботно шевелитъ щупальцами у самаго колеса парохода, которое въ пыль его сотретъ?… Она стала забываться въ боле или мене всмъ знакомой галлюцинаціи: какъ будто свтлый шарикъ выдлился изъ колеблющейся массы, то, зеленоватаго, то лиловаго цвта, и все росъ да росъ, охватывая ее, и она качалась въ какомъ-то вихр изъ стороны въ сторону…. Она проснулась…. Шумъ, возня какая-то…. что-то грохнуло наверху…. Она выскочила изъ койки, не удержалась на ногахъ и упала…. Подсвчникъ прозвенлъ въ темнот…. Стулъ съ шумомъ прохалъ мимо…. Лара скользила по паркету, съ воемъ бросаясь именно туда, гд полъ поднимался. Она съ трудомъ добралась до дивана, привинченнаго къ стн, и ухватилась за него.

— Инна! крикнулъ Бронскій, вбгая опрометью и натыкаясь на нее:- вы не боитесь?

Она молчала.

— Вы не испугались, Инна?

Онъ взялъ ея руку.

— Что это, буря? старалась она придать голосу спокойный тонъ.

— Шквалъ…. Я не хотлъ безпокоить васъ. Этого ждали съ утра.

— Вы напрасно не сказали мн…. Неужели вы меня считаете трусихой?

— Простите…. только проснулся и бросился къ вамъ…. Я буду съ вами.

— Нтъ, нтъ, я не трушу, а такъ…. Ну, да, трушу немножко…. Пойдемте на верхъ, вы тамъ нужны…. А я буду бодрить другихъ…. Видите, у меня и страхъ-то особенный, добавила она, улыбнувшись.

Сильный толчокъ кинулъ ее къ Бронскому; онъ схватилъ ее и прижалъ къ груди. Она тотчасъ освободилась и съ неудовольствіемъ проговорила:- Пойдемте же.

Они взялись за руки и взбжали на падубу. Втеръ свистлъ въ снастяхъ; волны изрдка хлестали черезъ бортъ, и разсыпаясь пной и брызгами, обдавали доски, вяли въ лицо мокрою пылью…. Люди копошились въ полутьм, капитанъ отрывисто покрикивалъ въ рупоръ.

— E pericolo? крикнула ему Инна, уцпившись за канатъ.

— No, no cignora, nullo! спокойно отвтилъ онъ. — Венеція передъ вами, только пристать нельзя, будемъ лавировать до утра.

— Братъ! братъ гд? обратилась она къ французу, перебиравшемуся къ ней по снастямъ.

— Спитъ; онъ немножко перехватилъ, усмхнулся тотъ.

"Спитъ!" подумала она; "нтъ, хватитъ ли силы иначе, а только безсознательно умирать скверно."

Она простояла у каната все время, пока втеръ замтно не стихъ и не далъ вздохнуть матросамъ. Обрывки тучъ плавно неслись по небу. На сренькомъ фон начинавшагося утра узенькою полоской блла Венеція; по вод чуть слышно гудли колокола.

Бронскій вылзъ изъ трюма на палубу, задыхаясь отъ усталости. Куртка распахнулась, мокрыя кудри спускались на лобъ, покрытый крупными каплями пота; глаза смотрли весело, самодовольно…. Онъ былъ очень красивъ.

— Прошло? обратился онъ къ капитану:- я славно поработалъ помпами; въ трюм маленькая течь.

Инна выпустила канатъ и подошла къ нему.

— Христосъ воскресе! По вашему, по-русски! Поцлуемтесь же! сказалъ графъ, весело глянувъ ей въ

лицо.

— Во истину, серіозно проговорила она, вытерла ему лобъ платкомъ и поцловала.

Въ полдень, измученная безсонницей, истомленная ночною тревогой, она вышла изъ гондолы на Рива-ди-Шіавони. Леонъ донесъ ее на рукахъ по мраморной лстниц отеля въ отдльную комнату, гд она и проспала до утра.

II. Революціонная сорока

— Какая встрча! говорилъ на другой день Бронскій входя съ Леономъ къ Инн:- черезъ нумеръ стоитъ русское семейство, давнишніе мои знакомые, мать съ дочерью…. Он хотятъ съ вами познакомиться.

— Очень нужно, сказала Инна.

— Нтъ, это стоитъ посмотрть, вмшался Леонъ, — отмннаго сорта особы.

— Ну, просите ихъ. Отдлаться, да и конецъ.

Немного спустя Бронскій ввелъ двухъ дамъ, одтыхъ `a la mode du jour. Старшая такъ и кинулась къ Инн, овладла ея рукой и затараторила:

— Мы объ васъ такъ много слышали въ Париж, что какъ только услыхали о вашемъ прізд, сейчасъ же хотли видться съ вами… Баронесса Штейнфельсъ, рекомендовалась она, причемъ весь корпусъ ея тонко перехваченной таліи и руки такъ и работали, такъ и вертлись во вс стороны… — Ma fille, Мальвина, представила она дочь, остановившуюся поодаль. Та слегка поклонилась Инн.

— Pardon, неизвстно для чего заговорила мать, — она у меня такая неживая, цлый день въ студіяхъ или за мольбертомъ!

И съ этимъ словомъ плюхнула на диванъ, но и тутъ не могла успокоиться, здила на пружинахъ, клала нога на ногу, и затрещала пуще прежняго.

"Чего ей неймется?" думала Инна, слдя въ то же время за дочерью. Та медленно перешла комнату ровною походкой и также плавно опустилась въ кресло у окна. Лицо, слегка подернутое загаромъ, оттнявшимъ нжный румянецъ, почти пугало строгою правильностью очертаній. Густые каштановые волосы, зачесанные `a la reine Margot падали на спину толстымъ шиньйономъ. Инна готова была окрестить ее надутою аристократкой, но глаза новой знакомой смотрли такъ умно, просто и покойно, что она невольно подумала: "Задается же такая красота!"

— Какія ужасныя новости изъ Россіи! восклицала матушка:- ужасно! ужасно! Тамъ нисколько не сочувствуютъ національностямъ… Ахъ, Боже мой, что это за люди! У нихъ головы вотъ какъ…. — И съ нарочитымъ проворствомъ она вывернула перчатку наизнанку. — Въ Париж никто не хотлъ врить; я говорю: M. Grirardin, да разв много такихъ, какъ мы съ Мальвиной. Вы не врьте! насъ въ Россіи очень небольшая кучка.

— Это вы Эмилю Жирардену говорили? спросилъ Бронскій.

— Да, да; какой славный господинъ! Помните, какъ обругалъ Луи Филиппа?

— Къ чему же вы это говорили-то? Онъ и безъ того противъ насъ….

— Какъ, неужели онъ противъ насъ? Я и не знала… Dites je vous en prie! Какъ это можно! Это вопросъ давно поршенный Европой, что Польша должна быть свободною! Какъ это можно, не сочувствовать такому движенію! — Мы объ этомъ говорили съ Пьеромъ….

— Съ какимъ Пьеромъ? перебилъ Бронскій.

— А въ Бельгіи съ Прудономъ?

— Ну, что же, какъ вы его нашли? спросила Инна, замтно оживлялась.

— О, старетъ! почти сдой! съ необычайною горестью отозвалась та. — Я говорю: M. Proudhon, Россія — это такая колода, что сорока волами не сдвинешь съ мста, а онъ улыбается.