Маргаритки
Шрифт:
Она дралась, как зверь, когда он перевернул ее на спину и принялся срывать одежду, с такой силой и так методично, что ее разгоряченный мозг не мог не отметить, что он наверняка проделывал это и раньше.
Когда все закончилось и она вся в слезах лежала в кратере, созданном их телами посреди трав, стало ясно: ее ничто и никогда больше не утешит. В кулаке, каждая костяшка которого была изранена в отчаянной борьбе, был зажат волшебный букет. Она выпустила его из пальцев, словно обжегшись. Цветы утратили смысл. Было ясно, чье лицо будет отныне преследовать ее во сне.
Машина родителей въехала
Настоящее
Одаряет ли, карает, —
Наш отец нас опекает,
Чтоб наставить и вернуть
Чад своих на правый путь.
Пятница, 22 февраля 2008
Стокгольм
Еще не зная, что скоро умрет, он с воодушевлением читал проповедь, последнюю в своей жизни. Пятница была долгим днем, но часы летели быстро. Слушатели с волнением внимали его словам, и Якоб Альбин радовался, что многим из них так интересна тема проповеди.
Спустя несколько дней, поняв, что все потеряно, он спросит себя, не та ли самая проповедь решила его судьбу? Не был ли он тогда слишком откровенен, отвечая на вопросы, не обнаружил ли излишнюю осведомленность в вопросах, в которых ему не следовало бы так хорошо разбираться? Но в глубине души он знал: дело не в этом. До самого момента смерти он отдавал себе отчет в том, что надвигавшуюся катастрофу не предотвратить. В миг, когда холодное дуло охотничьего пистолета коснулось виска, стало ясно, что все кончено. Было бесконечно горько осознавать, что на этом его жизнь оборвется. Он так многое мог бы еще сделать.
За долгие годы Якоб прочитал столько проповедей, что и упомнить не мог. Он знал, что хорошо распорядился незаурядным ораторским даром. План бывал чаще всего один и тот же, последующие вопросы тоже походили друг на друга. Слушатели собирались разные: иногда их присылали по разнарядке, иногда они находили его сами. Якобу это было все равно: он прекрасно чувствовал себя на кафедре при любой публике.
Обыкновенно он начинал с изображения лодок. Возможно, это было слишком уж простым трюком, но он знал наверняка, что невозможно остаться равнодушным, глядя на десятки уставших и отчаявшихся людей в крохотной лодчонке, дрейфующей по морю день за днем, неделю за неделей. На горизонте, словно мечта, маячит Европа: мираж, которому не суждено воплотиться в их жизни.
— Нам это кажется чем-то далеким от нас, — говорил он тогда. — Мы считаем, что все происходит в другой части мира, не имеет к нам никакого отношения и никогда не случится с нами самими.
Слайд незаметно сменился следующим, с картой Европы.
— Порой память бывает коротка, — вздохнул он. — Мы не хотим помнить, что всего лишь несколько десятилетий назад Европа была охвачена огнем, и люди в панике бежали из одной страны в другую. Мы забываем, что более миллиона шведов всего сто лет назад решились покинуть родину ради новой жизни в Америке.
Он
— Более миллиона, — звучно повторил он. — Не сомневайтесь ни на секунду: для Карла-Оскара и Кристины эмиграция в Америку была не чем иным, как наказанием. Не думайте, что они не остались в Швеции, если бы могли. Рассудите сами: что должно произойти, чтобы вы сорвались, оставили прежнюю жизнь и начали все заново на другом континенте без гроша в кармане, черт знает как, когда все пожитки уместились в жалкий чемоданишко?
Расчет был верен. Священник, прилюдно поминающий нечистого, — неслыханное дело!
Он прекрасно знал, в каких местах следовало ожидать возражений. Иногда споры начинались сразу же после кадра с Карлом-Оскаром и Кристиной. Иногда позже. Сегодня первая реплика была подана сразу же после его кощунственной фразы. Молодой парень, сидевший в одном из первых рядов с довольно раздраженным видом, поднял руку как раз в тот момент, когда Якоб собирался продолжить.
— Простите, что перебиваю, — сказал он резким голосом, — но такое сравнение ни к черту не годится.
Якоб знал, что последует потом, но вежливо поднял брови, всем видом изобразив внимание.
— Карл-Оскар и Кристина, как и все остальные шведы, уехавшие в Америку, пахали как лошади. Они построилиэту чертову Америку. Они выучили язык и приняли культуру этой страны. Быстро нашли себе работу и вели себя подобающе. Те же, кто сегодня приезжает в Швецию, ни черта подобного не делают. Сидят себе в своих районах, распрекрасно устроились, живут на пособия, не ищут работу и не собираются учить шведский.
В церкви повисла тишина. Тревога витала над паствой, точно беспокойный дух. Страх, что завяжется ссора, и опасение быть уличенным в поддержке взглядов юнца. Вот тишину сменил ропот. Якоб ждал. Он давно пытался объяснить тем политикам, которые все еще в состоянии его слушать, что нельзя и далее замалчивать такого рода мысли, то разочарование, которое высказал парень.
Парень повернулся и, сложив руки крест-накрест на груди и выставив вперед подбородок, ждал реакции священника. Якоб нарочно не торопился с ответом, напустив на себя такой вид, будто бы сказанное было для него новостью. Он поглядел на слайд за спиной, затем окинул взором публику.
— Вы считаете, что это именно то, к чему они стремились, приехав сюда? К примеру, те, кто заплатил по пятнадцать тысяч долларов, чтобы добраться из пылающего Ирака в Швецию? Неужели они мечтали о жизни на окраинах в многоэтажках сорокалетней давности? О том, чтобы сидеть вместе с другими десятью взрослыми в трехкомнатной квартире, день за днем, без работы и без семьи? Ведь именно пятнадцать тысяч долларов — цена, которую платит один человек, чтобы попасть сюда. — Он поднял длинный негнущийся палец. — Неужели вы считаете, что они могли вообразить себе ту страшную стену отчуждения, которой мы их встречаем? Что врач в лучшем случае сможет работать таксистом, не говоря уже о людях без образования.