Мари
Шрифт:
– Мари? Вот странно... Что ей тут надо?
Ханна испуганно схватила Ганса за руку:
– Ганс, пойдём дальше! Что-то нехорошее будет, раз Мари здесь.
– Трусиха, - фыркнул Ганс.
– Дай посмотреть!
Мари присела на корточки, протянула руку и погладила обезьянку. Та чирикнула и отпрыгнула в сторону.
– Добрая маленькая фройлян, прошу - бросьте монетку.
Девочка вскинула голову, рассыпав по плечам завитые пшеничные локоны. Вгляделась подошедшему шпагоглотателю в лицо. Тот старательно
– Ты меня просишь?
– Вас, любезная фройлян!
– Ой, дурааак...
– тихо ахнул кто-то в толпе.
Ханна испуганно уткнулась личиком в грудь Ганса. Тот с интересом смотрел, что будет дальше. Любопытство было сильнее страха - непонятного, необъяснимого, охватывающего мальчишку всякий раз, когда он видел Мари. Страх поселился в душе Ганса после памятной первой встречи в кирхе и последовавшего за ней рассказа отца. "Матушку твою она свела в могилу. И за тобой придёт. Помяни моё слово, Ганс! Держись от неё подальше!"
– Олаф, я дам тебе не просто монетку. Если попросишь - дам целое состояние. Удачу. Славу, - голос Мари колокольчиком звенел над притихшей площадью.
– Но я беру взамен. Ты человек чужой, меня не знаешь. Правило простое: каждый может попросить у меня всё, что угодно. Единожды - поэтому желание должно быть хорошо обдумано. Я исполню. Но взамен возьму то, что мне нужно. Я готова сделать тебя богатым, Олаф Нойманн. Ты согласен?
Шпагоглотатель облизнул пересохшие губы.
– Да! Что хочешь взамен?
– Проси прощения у Эльзы. Здесь. Сейчас. Перед людьми. Искренне.
Из фургончика на мгновенье высунулась встревоженная канатная плясунья.
– Иди сюда, Эльза, - позвала её Мари.
Девушка подошла, понуро встала за плечом шпагоглотателя Олафа. Бледная, очень худая, невысокого роста с вьющимися тёмными кудрями и покорностью в больших серых глазах. Ганс почему-то подумал, что Ханна когда вырастет, будет такой же. Красивой...
– Извиняйся, Олаф.
Мужчина побледнел. Оглянулся на Эльзу - та ссутулилась под его взглядом. Мари смотрела на Олафа прямо, сжав губы в прямую линию. Обезьянка убежала в фургон, бросив шляпу. Зрители на площади молчали.
– Ты согласился с моими условиями, Олаф. Проси прощения у своей дочери за мерзость, к которой ты принуждаешь её каждую ночь.
– Да кто ты такая?..
– в ужасе воскликнул, отшатнувшись, шпагоглотатель.
– Откуда ты?
Мари шагнула к нему. Она более не казалась очаровательной маленькой фройлян. Взгляд прозрачно-синих глаз жёг душу, выворачивал самое больное, страшное, глубокое.
– Кайся. Здесь и сейчас. Или умрёшь, - каждое слово будто камнем падало - тяжёлое, холодное.
Эльза с отчаянным плачем обхватила отца, закричала, давясь слезами:
– Уходи! Оставь его! Оставь нас в покое!
Губы Мари
– Договор, Эльза.
– Договор?.. Тебя никто не звал! С договором! Никто! Уходи! Это мой ОТЕЦ, каким бы он ни был! Уходи прочь!
– Отойди, Эльза. Кайся, Олаф.
Порыв горячего ветра промчался над площадью. Грянулся о мостовую кусок сорванной с крыши черепицы. Из окна углового дома высунулась хозяйка, захлопнула ставни. Всхлипнула Ханна. И стало тихо. Гансу показалось, что он слышит, как отсчитывают минуты часы на кирхе далеко отсюда.
– Эй, Мари!
Сквозь толпу протолкался сапожник Петер - на весь городок известный пьяница, балагур и просто добрый малый. Петер делал лучшую в округе обувь и легко бы стал богачом, не будь он любителем выпить в хорошей компании. Да и сейчас Петер был навеселе - в честь воскресенья, не иначе.
– Мари, я хочу перебить желание! Не откажешь дураку?
Девочка повернулась к нему.
– Имеешь право. Что ты хочешь, Петер?
– Отстань от чужаков! Давай спляшем, а?
– рассмеялся сапожник.
– Да так, чтобы от души! А собьёшь каблучки на башмачках - я поправлю!
Тут же рядом с ним появился скрипач - невысокий, несколько испуганный толстячок. Мари усмехнулась:
– Спляшем, Петер. Только с тебя я возьму удовольствие от этого танца. Играй, скрипач, да веселее!
Запиликала простенький мотив скрипка. Петер рассмеялся, хлопнул себя по худым, мосластым коленям и принялся лихо отплясывать в паре с Мари. Дробно стучали по мостовой каблуки, отбивали ритм ладоши, шуршало пышное девичье платье, смеялся Петер. Мари улыбалась. И чем сильнее распалялись они в танце, тем неувереннее звучал смех Петера - и вскоре умолк вовсе. Про циркачей, спешно запрягающих лошадей в фургончик, все забыли. Смотрели на сапожника. Радость на его раскрасневшемся лице постепенно сменилась страхом. Он делал попытки остановиться, но тело не слушалось. Словно подчиняясь чужой воле, хлопали ладоши и выделывали кренделя ноги. И тут рассмеялась Мари.
– Славно, Петер! Пляши! Весело мне! Хорошооооо!..
Когда Петер заорал срывающимся голосом, люди испуганными крысами бросились с площади прочь. Ганс не помнил, куда бежал и как они с Ханной очутились дома. Ночью обоим снился звонкий девичий смех над площадью и мечущееся в каменных переулках эхо стука копыт лошадей, увозящих прочь бродячих артистов.
– Ганс, хорош бездельничать! Сходи за отцом в трактир, пока он все деньги не пропил.
Мальчишка нехотя оторвался от своего занятия: маленьким кусочком угля он рисовал лицо очередной кукле, сшитой Ханной для театра. Выходить из дома холодным ноябрьским вечером не хотелось, равно как и тащить на себе наверняка набравшегося отца. Пропустить бы слова Гертруды мимо ушей, но... Денег в доме и так немного.