Марина

Драбкина Алла Вениаминовна

— Ай Семеновна, ай кремень девка!

Что Семеновне остается делать? Она упирает руки в боки — и пошла, и пошла! Ну и плясала же она! И плечиками, как Проня Клопиха, поводила, и глазами во все стороны крутила. Дед Борька перед ней даже вприсядку заходил. Потом с ног Семеновны упали сандалии, и она стала плясать босиком. Совсем деда Борьку уморила:

Дорогой мой, дорогой,

Тебя в болото головой,

В маленьку болотнику —

Зачем завлек молоденьку!

Когда

она кончила плясать, к ней со всех сторон потянулись руки. Просто руки и руки с конфетами. Дед Борька поднял ее и сказал:

— Ах ты кровушка ты наша, ах ты Семеновна…

Семеновна смотрела на всех и улыбалась. Это было хорошо.

Семеновна уж давно сидит за столом, ждет, когда бабка начнет кормить, а бабка все уговаривает гостей:

— Дорогие гости, может, где вас берегли и получше, но не побрезгуйте моим вдовьим ужином.

— Да не надо, да мы не хочим, — отвечают гости. Гостей под вечер собралось много: обедали у других родичей, а уж ночевать всегда принято у бабки Домаши: дом большой, семья маленькая, всем места хватит.

На лавках сидят дед Захар с бабкой Захарихой, четыре громадные девки — дочки Кольки Дуба — и его сын Ванька.

Сам Колька лежит на белом, выскобленном к празднику полу и храпит во всю носовую завертку.

Огромный, с неровными косыми плечами, он и правда похож на корявый дуб, покалеченный молнией.

— Уж чем богаты, тем и рады, — говорит бабка Домаша.

Бабка гремит ухватами, вытаскивает чугун–ведерник со щами, наливает в громадную чашку, раскладывает ложки.

— Да не надо, да мы не хочим, — поют свое гости.

— Пожалуйте к столу…

— Да не надо, да мы…

— Чего ты их уговариваешь? — не выдерживает Семеновна. — Не хочут они… А я хочу, — и чуть не слетает с лавки от бабкиного тумака.

Гости смеются и рассаживаются за столом. Дружно стучат о чашку деревянные ложки. Петька растягивает меха, и тоненькая жалостная мелодия со вздохом отлетает от гармони:

Трансваль, Трансваль, страна моя,

Ты вся горишь в огне…

Дед Захар, скривив страдальчески рот, поет о неведомой ему стране Трансваль.

— Домашк, — как сквозь вату слышит Семеновна, — девка–то заморилась… Неси спать…

Потом Семеновна ничего не слышит, потом опять слышит:

— А в Горелом болоте баба живет… Недобрая, у! Как станет на дорогу — все загородит, быдто копна…

— Хозяйка–то под стол полезла, глядь: а под столом хвост. И копыта, вот что еще, братцы вы мои. Она спички–то подобрала, а что дальше делать — не знает… А что тут сделаешь, когда пришелец какой с хвостом или недобрик у тебя сидит? Только и есть, что петуха ждать…

А потом стало тихо и покойно.

Семеновна проснулась рано. Голова болела. Но день был добрый. Вчера первой в стаде возвращалась с поля рыжая корова. Рыжая корова — к доброму дню, правду люди говорят. И день действительно был добрым. Бабка и

дед Клок ушли на работу, Петька на придворке стучал топором. Пол был белым и горячим. На нем лежали желтые солнечные квадраты. Семеновна посидела на полу: это было хорошо, это было очень хорошо.

По избе протопали ежи. Семеновна поднялась с пола и посмотрела в зеркало. Не понравилась сама себе — лохматая. Причесалась, сняла платье. Походила голая. Без платья было совсем хорошо. Вспомнила, как Леночкина мама хвалила ее ноги. Посмотрела. Ноги как ноги. Конечно, не кривые. Потом попыталась посмотреть на ресницы. Закрыла один глаз и тихонько смотрела другим. Ресницы действительно были длинные и лохматы

Потом Семеновна осмотрела всю себя кругом. Не понравился круглый, выпирающий живот. Хлопнула по нему кулаком, выругалась:

— У–ту! Картошное пузо! Потом начала с сожалением одеваться. Оделась. Собрала узелок: уходя, бабка Домаша наказала снести деду Клоку обед. Сегодня он погнал стадо на дальнюю кручу. Обедать домой не пригонится.

— Куда, Семеновна? — спросил Петька.

— Деду Клоку перехватку понесу.

— Гляди, не заблудишься?

— Не–а…

— Иди сюда, — позвал Петька.

И когда Семеновна подошла, натянул ей на голову свою кепку.

— Чтоб голову зря не пекло.

— Не напекет! — зареклась Семеновна и двинулась в путь.

Села верхом на палочку, выехала за деревню.

— Бог в помощь!

— Куда идешь, Семеновна?

— На дальнюю кручу. Деду Клоку перехватку несу.

— А–а… к деду Клоку…

Бабы сунули ей букетик красной земляники. Земляника очень вкусно пахла, но Семеновна к ней не притронулась. Хотела снести деду. Только одну ягодку съела. Потом еще одну. И еще одну. А земляника–то и кончилась!

Скажи–ка, дядя, ведь недаром

Москва, спаленная пожаром,

Французу отдана?

От Петькиных стихов шагалось легко–легко. А потом Семеновна услышала рев коров и блеянье овец. Все это покрывал голос деда Клока. Он, как всегда, сидел на взгорочке и пел:

Ах, родители мои,

До чего Ваню довели…

Это была любимая Клокова песня, хотя никто в деревне так и не узнал, до чего же довели Ваню. Незнакомое слово, незнакомая песня. А все потому, что дед Клок с другого места.

Вокруг стада, щелкая кнутом, носился подпасок Васька Федяй.

— А, маленькая полета идет! — закричал дед Клок, резво вскочил на ноги и понесся навстречу Семеновне.

«И какой он Клок, клочок какой–то, ветром носит», — подумала Семеновна.

На фуфайке деда Клока лежал маленький беленький ягненочек. Семеновна прилегла рядом с ним. Болела голова, ломило в плечах. Свет в глазах дрожал.

— А чего, полета, такая невеселая? — спросил дед Клок.

Не знаю, чего–то тошно, — пожаловалась Семеновна.