Марко Висконти

Гросси Томазо

Тут Марко замолчал так, словно ему нечего было добавить и он не желал ничего больше слушать, а потому Отторино низко поклонился и вышел.

Когда он спустился в зал, где оставил своего оруженосца, стоявший там шум стих: пажи и солдаты почтительно приветствовали родственника своего господина, а Лупо вышел за ним.

— Что за крик вы там подняли? — спросил Отторино у оруженосца, когда они спускались по лестнице.

— Ничего особенного, — отвечал Лупо. — Просто, пока мы болтали и пили, как это полагается, один солдат из отряда Беллебуоно, который служит у вашего брата Лодризио,

не зная, что я из Лимонты, сказал ужасную вещь о моей деревне.

— И что же сказал этот неотесанный болван?

— Он сказал, что в ней живут одни еретики и негодяи — в общем, наговорил кучу оскорблений — и что ему приказано отправиться туда, и он хочет дать каждому из своих шестидесяти копейщиков повесить по одному жителю деревни, а себе оставить десяток еретиков.

— Неплохо сказано! — заметил Отторино. — Язык у него подвешен, как у тюремного колокола, который звонит всем на беду! И ты смолчал?

— Я ответил, что быть палачом ему очень подходит и по виду и по повадкам, но что если он тронет хотя бы одного из моих горцев, то обожжет себе руки. Ну, слово за слово, мы разгорячились, я не выдержал и поставил ему синяк под глазом, и тут все начали так шуметь, будто я его убил до смерти.

— Ты слишком скор на расправу.

— Это верно, я понимаю, что поступил дурно, но как тут было удержаться! Этот негодяй и родного отца не пощадил бы! Если бы не мое уважение к этому дому, клянусь жизнью, я его и не так отлупил бы.

— Да что за черт в тебе сидит! Ты что, хочешь сделать еще хуже?

— Ладно, ладно, — закончил Лупо, — может, мы еще повстречаемся в Лимонте, если его занесет туда каким-нибудь недобрым ветром, так я ему добавлю тогда, что недодал.

Немного времени спустя они действительно встретились друг с другом, и Лупо сдержал свое обещание. В своем месте мы еще расскажем об этом, а сейчас нам следует отправиться в Лимонту и навестить графа дель Бальцо.

В один прекрасный день к нему прибыл гонец из Милана. Граф долго беседовал с ним с глазу на глаз, а затем твердо заявил жене, что завтра он должен уехать в город, и во всем доме поднялась суета — ведь надо было подготовиться к путешествию. Эрмелинда, удивленная и недовольная этим неожиданным решением, тщетно пыталась узнать его причину.

Когда стали обсуждать, какой путь выбрать, графиня предложила переправиться через озеро в Лекко, а оттуда доехать до Милана, до которого от Лекко шла дорога. Правда, дорогой ее можно было назвать весьма условно — она состояла из одних ухабов и ям, среди которых попадались такие глубокие, что лошадь проваливалась в них по грудь, но таковы были все дороги в те времена, и лучше найти было невозможно. Но после ужасного вечера, проведенного на злосчастном утесе в Моркате, графа при одном упоминании об озере и лодках мутило, а потому его решение было твердо: он по тропинкам доберется через горы до Вальсассины, затем отправится в Канцо и Инверинго, а оттуда — в Милан.

Но и тут было свое неудобство, если не сказать опасность, ибо путешественникам приходилось ехать верхом по крутым и обрывистым тропкам. И еще хуже было другое: путников здесь нередко грабили окрестные феодалы. В те дни любой мелкий дворянчик, содержавший

трех-четырех наемных негодяев, жаждал воевать и за неимением лучшего вел войну на дорогах, подобно Риньеру да Корнето и Риньеру Паццо, упомянутым Данте в «Божественной комедии». То были ужасные времена!

Рано утром граф, его жена, дочь, слуги и охрана — всего набралось человек двадцать — отправились в путь.

Когда они добрались до перевала Мальпенсанты на Ламбре, им повстречались два рыбака из Вассены, ограбленных разбойниками, когда они возвращались из Монцы с деньгами, вырученными за недельный улов. Один из них, рассказав о том, как случилось несчастье, добавил, что у него было письмо для графа, которое пропало вместе с курткой.

— А от кого письмо? — спросил его граф.

— От кого, не знаю, — отвечал рыбак, — а дал мне его сын вашего сокольничего на рынке в Монце.

— Так, значит, Лупо был в Монце?

— Да, он был там вместе со своим господином… с тем красивым юношей, который так долго гостил у вас в замке.

Биче затрепетала, но обнаружила свое волнение только тогда, когда отряд собирался вновь тронуться в путь. Указав на рыбаков, она спросила мать:

— Бедные люди! У них нет хлеба для их детей. Можно, я дам им что-нибудь?

— Дайте во имя божие! Вы само милосердие.

Девушка вынула из кармана золотую монету и отдала ее тому из двоих, кто сказал ей эти слова.

— Поделитесь и молите бога за нас.

В последний раз, когда мы говорили об Эрмелинде и Биче, мы оставили их в ссоре друг с другом: мать сделала дочери выговор за то, что та не послушалась ее и отправилась на охоту, а дочь, заупрямившись, сердилась на нее. Но девушка была не в состоянии долго выносить скорее горестное, чем сердитое молчание матери и на второй день после отъезда Отторино взволнованно объяснила ей, что была вынуждена поехать на охоту вопреки своей воле и даже толком не поняв, как это произошло. Она передала матери свой разговор с Отторино и показала письмо, которое нашла между страницами Данте.

Эрмелинда прочла письмо. Отторино в нем признавался, что он действительно вел переговоры о браке с дочерью Франкино Рускони, но не зашел так далеко, чтобы нельзя было взять свое слово назад, и решительно утверждал, что хочет видеть своей женой только одну женщину — ее, Биче, к которой адресовано его письмо. Юноша просил прощения за то, что, не соблюдая приличий, он решился написать ей прежде, чем попросил ее руку у родителей, но заверял ее, что он сделал бы это немедленно, если бы мог надеяться, что не будет отвергнут.

Эрмелинда ласково обещала дочери сделать все возможное для ее счастья. Она предупредила ее, однако, чтобы та не слишком надеялась на успех, потому что, возможно, отказаться от этого брака будет не так легко, как думал юноша, — ведь все дело велось Марко Висконти, человеком вспыльчивым, не привыкшим к возражениям и к тому же давним врагом их дома. Наконец она попросила дочь предоставить все делать ей, и та обещала ни в чем не выходить из повиновения.

После этого мать снова вернула дочери прежнюю нежность и сейчас, во время путешествия, обращалась с ней так же ласково, как и раньше.