Маркус и Сигмунд

Хагерюп Клаус

— Конечно, тебе несложно, — гулко проговорил Сигмунд. — А я могу только лежать здесь, и все.

— Тебе привет от Воге и пожелания скорейшего выздоровления. Я сказал, у тебя заболел живот.

Сигмунд снова улыбнулся. Еще грустнее.

— Живот?

Он приподнял голову над подушкой на несколько сантиметров и покачал ей. Очевидно, ему было очень тяжело, потому что голова снова опустилась.

— Да, — заметил он, — если бы только это был живот.

— А то — мозг, — сказал Маркус.

— Мозг?

— Ты разве не влюбился?

— Влюбился,

но влюбляются не мозгом. Влюбляются сердцем.

— А я слышал, что мозгом.

Теперь Сигмунд снова стал самим собой.

— Что за бред! — резко отозвался он. — Никто не влюбляется мозгом. Влюбленность — это нечто неподконтрольное. Она сидит вот тут! — Он постучал себя по груди. — Тот, кто утверждает, что любишь мозгом, не знает, что такое настоящая любовь. Кто тебе это сморозил?

— Ты.

— Я? Когда?

— Восемь дней назад.

Сигмунд опять откинулся на подушку.

— Давно, — сказал он. — Тогда я был невинным ребенком, но теперь мой мозг поразила молния, и он по-прежнему пылает пожаром. Это одинокий огонь, Маркус, и он не несет надежды. Подойди сюда, пожалуйста.

Маркус с опаской приблизился к кровати. Хотя было понятно, что Сигмунд больше на него не обижается, он все еще казался непредсказуемым. Теперь он схватил Маркуса за руку.

— Маркус, — начал он.

— Йес, — отозвался Маркус как мог бодрее, но, как ему показалось, не слишком-то бодро.

— Прости.

— За что?

— За то, что я тебе не доверял. Я выстрелил и попал в собственного брата.

— Все в порядке.

Маркус не знал, чего начитался Сигмунд и отчего говорит так напыщенно, но предположил, что это наверняка какой-нибудь классический роман о любви. Чтобы настроение стало получше, он попытался говорить как можно более буднично:

— Ты просто немного ревновал, по-моему. Ничего страшного.

Сигмунд покачал головой:

— Ничего страшного для тебя, мой добрый друг. Только для меня. Но теперь мне открылась истина.

— Правда? — удивился Маркус и подумал: когда же Сигмунд соизволит выпустить его руку?

— Истина не в том, что она влюблена в тебя, а в том, что она презирает меня.

— Отлично, — сказал Маркус и посмотрел на часы.

Ему нужно скорее пожарить яичницу с беконом, если он еще хочет успеть сегодня к папе.

Секунду Сигмунд с подозрением смотрел на него.

— Ты уверен, что не влюбился в нее?

— Да, естественно, — ответил Маркус. — Я же сказал, что больше не могу влюбляться.

Сигмунд вздохнул:

— Счастливчик! Я написал ей стихотворение. Хочешь послушать?

Маркус встал и пошел к двери.

— Как тебе пожарить яичницу?

— С обеих сторон, если тебе несложно. И, Маркус…

— Да?

— У нас есть кола?

— Посмотрю в холодильнике.

Маркус быстро вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

* * *

Через полтора часа Маркус оставил одного пациента, чтобы сесть на автобус в город и навестить второго.

Когда он уходил, Сигмунд все еще лежал в кровати.

Такой же бледный, но уже куда более сытый, съевший две яичницы с беконом, три тоста и выпивший две бутылки колы. Он объяснил, что хочет еще некоторое время полежать в кровати Монса, поскольку его сердце тяжело, как свинец.

— Единственное, на что я способен, — это лежать здесь и есть в утешение, — сказал он. — Боюсь, с сегодняшнего дня тебе придется заняться готовкой. Я, наверно, наберу тридцать-сорок килограммов, потому что собираюсь пичкать себя калориями, ну и пусть. Меня тяготит не вес тела, а груз жизни.

Сидя в автобусе, Маркус размышлял о своей жизни и о том, что с ней делать, когда он вырастет. Он не находил у себя никаких особенных способностей ни в одной области и полагал, что если он займется чем-нибудь, всегда найдется кто-то получше для того же самого. Тем не менее он надеялся, что однажды найдет свое место в жизни, даже если оно и будет больше подходить для других. Теперь он думал, что, может быть, уже что-то придумал. Он заметил, что Сигмунд, лежа в своей любовной тоске, оценил его внимание и заботу. Папа тоже давал понять, что радуется ежедневным визитам. «Ты добрый мальчик, Маркус, — говорил он. — Не знаю, что бы я без тебя делал». Слова эти согревали и вселяли в Маркуса гордость. Работник опеки! Может, стоит этим заняться. Многим людям нужна опека, и, вполне возможно, он чем-нибудь поможет. Может быть, ему даже удастся заработать. Например, организовать общество и назвать его «Забота без границ». Тогда он сможет ездить по всему миру и опекать людей. Лечение же он оставит врачам. Психическими проблемами пусть занимаются психологи. Он будет только всегда готов помочь работникам опеки, оказывая заботу тем людям, которые в ней нуждаются. Подставлять плечо, чтобы в него поплакали, две руки, способные пожарить яичницу с беконом на раз-два-три. В этом была его сила. Проблемы с языком не будут препятствием, потому что для работника опеки важнее слушать, а не говорить.

Он купил две упаковки конфет в киоске у станции и трусцой побежал к больнице.

— Привет, папа, — сказал он, входя к Монсу. — Я тебе принес сегодня шоколада.

Монс всплеснул руками:

— Две упаковки! Это слишком много!

— Одна — Сигмунду, — объяснил Маркус и отдал папе вторую. — Он тоже болен.

— А с ним-то что? — озабоченно спросил Монс, но маленький работник опеки его успокоил:

— Ничего опасного. Просто любовная тоска. Поэтому и ему я купил шоколада.

Он заметил, что в его голосе было что-то искусственное: «Я тебе принес сегодня шоколада. И ему я купил шоколада. Легко могу купить шоколад всем, кому требуется забота». Две упаковки шоколада — не бог весть что, но интонации заставляли эти фразы звучать совершенно необыкновенно. Очень по-фальшивому скромно. Похоже, Монс этого не заметил.

— Ах, Маркус, Маркус, — сказал он.

— Ах, папа, папа — повторил Маркус, не придумав ничего лучше.

— Надеюсь, ты себя не загонишь? Ты не должен перетруждаться.