Мародёр

Швец Дмитрий

— Обряд завтра утром, — вздохнул князь. — Объясни нашему новому другу, что будет от него требоваться. Когда вернется Данкан, отдай парня ему. Пусть к разуму добавится тело. Данкан знает, что делать. А сейчас, друг мой, распорядись на счет ужина для нас двоих и пусть приготовят мне постель. И прикажи затопить баню.

Елизар кивал на каждое слово князя. Я улыбался. В один ряд с князем может быть и можно встать, но стоять князь будет на подставке. Как ни старайся, но он всегда будет хотя бы на волосок, но выше тебя. Такова природа вещей. Такой порядок.

— Ты не сказал ему, — сказал я, когда князь вышел.

— О чем?

О том, что ты носишь в себе? Нет. Не сказал, и не скажу. Есть такая поговорка: где знают двое, знает и свинья. Нас с тобой и без того двое и я не хочу, чтобы это выплыло наружу. Он узнает. Узнает в свое время. Сейчас же будет куда полезней, если кроме тебя и меня не будет знать никто. Для твоего же блага, для его блага, для блага семьи Грачевых. Демоны, — он всплеснул руками. — Имя! Я же забыл сказать князю, чтобы он придумал какое имя тебе дать!

Уже в убегающую спину спросил, как зовут князя, но Елизар не ответил.

Глава 10

Меня подняли задолго до рассвета. Предупредили, чтобы молчал. И не просто молчал, а не произносил ни звука. Даже не мычал.

Умыли, обтерли полотенцами, пропитанными какими-то сильно пахнущими травами, одели в чистую иссиня-черную рубаху до пят, накинули на голову капюшон. Напомнили, чтобы молчал и тут же завязали рот черной тряпкой. На плечи легли деревянные колодки, изображающие птичьи когти. На шее защелкнулся тугой ошейник, на глазах затянулась черная непроницаемая повязка. Я люблю темноту, но я хотел видеть, что происходит вокруг. Или хотя бы слышать, но Елизар шепотом пообещал, что все будет хорошо и воткнул мне что-то в уши. Слышать я тоже перестал. Я стоял ничего не видя, не слыша, лишь частично понимая, что происходит и во мне, смешиваясь в причудливый и очень опасный коктейль, закипали ярость, страх и адреналин. Но приготовиться ему не дали. Кто-то взял меня за руку и повел куда-то. Я не пытался определить ни время, ни расстояние, ни направление куда иду. Я просто шел, сжимая в ладони тонкую руку в бархатной перчатке и это было странно, но приятно. Приятно настолько, что я расстроился, когда меня отпустили.

Из ушей вынули пробки. Развязали рот и глаза. Я зажмурился от яркого света горящих вокруг ламп и факелов. Пока глаза привыкали к свету, уши различили пение. Монотонное, нудное, слов не разобрать, скорее это не пение, это мычание. Зажурившись, встряхнув головой, открыл глаза. Сосредоточенный и мрачный Елизар. Еще более мрачный, со следами тяжелой бессонной ночи на лице, князь. Незнакомый старик в потертом синем зипуне, и длинной корявой палкой в руках. Вихрастый мальчишка лет двенадцати с деревянной чашей в руках. В чаше что-то плещется, но что я не вижу. Они стоят передо мной, а за их спинами возвышается черная фигура птицы, в полтора человеческих роста размером. Глаза птицы блестят и сверкают, и, кажется, что свет их проникает в саму душу. Кажется, что нет от этой птицы ни тайн, ни секретов.

Князь подошел, знаком опустил меня на колени, положил руку на голову и задал несколько вопросов, мол, добровольно ли я иду в семью, нет ли в моих действиях злого умысла или какой корысти. Я честно ответил нет на все вопросы, и едва не оглох. Стоило только последнему нет, сорваться с языка, как воздух взорвался птичьим криком и между мной и князем опустилось черное перо. Князь покосился на старика.

— Грач подтвердил его слова, —

пытаясь оставаться серьезным кивнул старик, но глаза его довольно блестели, а губы то и дело срывались в счастливую улыбку. Старик приблизился к князю, вытянулся на цыпочках, зашептал что-то в ухо. Князь кивал, лицо его светлело, мрачность бессонной ночи отступила. Он посмотрел на старика, тот покосился на лежащее перо.

Князь повернулся ко мне взял с меня клятвы. Стоило только прозвучать последнему «клянусь», как птица снова закричала. На этот раз пронзительней и громче.

Князь отошел. Мрачность сошла с его лица, оно разгладилось, помолодело, даже румянец проступил. Старик повесил мне на шею длинный птичий коготь, украшенный парой черных перьев, ухватил за руку и потащил к огромной птице, там поставил на колени на специальный приступок, заставил вытянуть правую руку. Длинный кинжал лишь на мгновение мелькнул в его руке, проткнул мне кожу на пальце и вновь исчез. Голова птицы наклонилась, пронзительные черные глаза смотрели в мои. Клюв открылся, старик выдавил ей на черный язык каплю моей крови и почтительно отступил. Я же остался стоять на коленях.

Я смотрел на огромную каменную птицу и был готов поклясться, что и она смотрит на меня. Ее черные каменные глаза с любопытством смотрели на меня. К любопытству примешивалось еще что-то, толи ожидание, толи надежда, я понять не смог. Или не успел.

Птица заклекотала, каменная грудь распахнулась, открывая стоящий внутри нее прозрачный заполненный на треть сосуд с темной красной жидкостью. К нему по прозрачной трубке текла капля моей крови.

— Это кровь предков, — услышал я над ухом нервный шепот князя. — Она либо примет тебя, либо нет.

Я не чувствовал в его словах угрозы, хотя «нет» мне и не понравилось, от него веяло обречённостью.

Капля крови зависла, на краю трубки, собираясь вместе. За спиной, нависая надо мной уже стояли все. Я догадывался, что это нарушение традиции, да и самого обряда, но и мне хотелось знать примет меня кровь или нет.

Капля сорвалась. Ударилась о верхний слой, пробила его, погрузилась внутрь. Мгновение она была целой, вся остальная жидкость окружила ее, но не впитывала, словно изучала, пыталась понять, что в нее влили. Капля распалась. Кровь предков хлынула на нее и моя растворилась в чужой крови, став частью заполняющей сосуд жидкости.

По сосуду пошли тонкие черные молнии. Уши взорвал птичий вопль, громкий настолько, что я не выдержал, зажал уши, упал на колени. Но даже через ладони было слышно, как беснуется птица, как бьет крыльями, как рвет когтями камень. Крик стих. Я отнял руки от ушей, поднял глаза. Рот каменного изваяния закрыт, не видно больше и сосуда с кровью, лишь на уровне моего лица висит маленькое черное перышко. Оно светится, переливаясь в отсветах факелов, оно манит, оно зовет. Я протянул руку и перышко мягко спланировало мне в ладонь.

Тут же подскочил старик, выхватил у меня перо, сжал его в ладони.

— Верну завтра! — крикнул он, сорвал с моей шеи птичий коготь и убежал.

Я повернулся к Елизару, тот кивнул, улыбнулся и подмигнул мне. Думая, что никто не видит он вытер пот рукавом и сморщившись постарался избавиться от глубокой складки меж бровями. У него не получилось, складки лишь стала меньше, но полностью не ушла.

— Поздравляю! Теперь ты один из нас, — хлопнул меня по спине князь. — Позже поговорим.