Мародер
Шрифт:
Ахметзянов избрал в качестве НП [18] самое близкое к КПП строение – разграбленный павильончик, отделенный от забитой машинами площадки жидким рядком пыльных тополей. Дети уже успели капитально его засрать, и Ахметзянову с трудом удалось пробраться к разломанному на дрова стеллажу в глубине торгового зала. Выдернув из-под кучи хлама яркий пластиковый ящик, Ахмет забросил его на крышу павильончика, влез сам и довольно удобно устроился. Одно неудобство – через некоторое время за павильончик обильно потянулись на оправку граждане, и снизу-сзади поминутно доносилось то журчание, то пердеж. …Ох, и амбрэ тут будет к обеду. Хотя, скорее всего, к обеду будет
18
НП – наблюдательный пункт.
– О, Ахметзянов! Ты че здесь?
– Здорово, во-первых – чертыхнувшись про себя, хмуро ответил Ахметзянов. – Че, если конец света, то все – вежливость отменили? Можно старшим хамить, салабон? – Они с окликнувшим довольно давно вместе работали на химзаводе. Удивительно, но принятый в их бригаде тон подъебочек мгновенно нашелся, распаковался, установился и безотказно заработал – как и не было двадцати прошедших лет.
– Ну простите. Здравия желаю, товаришш татарской гвардии обозный ишак Ахметзян-бабай-оглы!
– Вольно, невежа. За ишака – три наряда. В сортире.
– Не, а че ты там делаешь? Че залез-то туда? Курить есть у тебя?
– Валек, ты сам не видишь? Сижу, парад отдельного дезертирского батальона принимаю. Курить есть, но особо не рассчитывай.
– Бля, хорошо, а то у меня уже уши завернулись. Я к тебе щас залезу.
– И на ящик не пущу, сидеть сам че-нибудь смекай.
Снизу послышалось сопенье, и через минуту на крышу вылез Валек – бывший бригадник Ахметзянова.
– Ты сам-то че, далеко собрался? – спросил Ахметзянов, протягивая пачку.
– Да никуда уже не собрался. Все, на хуй. Щас этих выпустят, развернуться можно будет – и поеду-ка я обратно. Пошли они на хуй все, шмары тупорогие! – было видно, что Валек в процессе отходняка после мощного стресса. – Прикинь, как эти черножопые по ящику объявили, так что теща, что моя дура – все, с катушек съехали полностью. “Мы тут подохнем все!”, “Надо что-то делать!” – пиздец полный, кругами бегают, кудахчут, тестя за вечер до того заебли, что мужик пошел и нажрался, а он ведь не пьет. А я, дурак, с ними остался, и мы собира-а-ались. – Валек так смачно это произнес, что у Ахметзянова мгновенно вылезла перед глазами картинка этих сборов, аж слегка передернуло от сострадания. – Я думал, к вечеру придушу обоих. Намылились ехать к ихним родственникам каким-то, в Самару…
– А с чего они так уверены, что доедут? – перебил Ахметзянов. – Далеко же.
– А хули нам далеко! Мы же как привыкши: жопы свои в машину затащили, скомандовали, по дороге мозги поебли – и все, приехамши! Мы уже планов настроили, как я говно вожу и поливаю, тесть продает, а мама с дочей своей солнечные ванны принимают. У-у, суки, столько лет терпел этих дур охуевших! И че, спрашивается, терпел?! “Валя, ну почему ты так плохо учил английский?! Как ты собираешься теперь содержать семью?”
– Какое говно, Валек? Ты о чем ваще?
– Как какое? Мы же фермерствовать собрались, понял? – заржал дурниной бывший член ячейки общества. – Экологические овощи выращивать, понял? “На Западе люди ценят натуральное…” Там, у родственников ихних, вроде как дом под Самарой, типа хозяйство держат, уток разводят или еще кого, и их типа там ждут-не дождутся. Слушай, дай еще цыгарку, че-то не накурился.
– Держи. А они че, им позвонить успели, пока связь была?
– Да на хуя! Это Ихнее Превосходительство будет еще сумлеваться – а примете ли меня, родственнички дорогие? У-у, Ахмет, это ты просто отсталый от жизни человек. Да чтоб сама Галина Александровна у кого-то о чем-то спрашивалась! Ты прикинь, она такая, садилась когда в машину, заявила – типа там у самарских кто-то “разболтался и не ценит”, типа что она приедет и выстроит, “при мне-то будет как шелковый”, нормально?!
– Да-а-а… Повезло
– Ага! – удовлетворенно, но еще несколько нервно хохотнул Валек. – Не оправдал, ептыть, высокого доверия. Блин, Ахметзяныч, ты бы ихние рожи видел! Сюда когда подъехали, эта сука меня доебала уже, я еще на свою смотрю – ехайдэ! А рожа-то у нее – как мамочкина стала! Тоже так же вылупилась и смотрит как прокурор. Я на своей буханке [19] первый встал, и мы с Василичем, тестем, вышли покурить, а эти обе у Василича в салоне сидят и умничают. И раз, эта дура такая – метнись, мол, зятек, узнай когда там пускать будут. Я ей вежливо сначала – когда пустят, типа, тогда и пустят; кто мне там докладывать будет? А эта сучара давай кочевряжиться, строить меня, прикинь? Ну, у меня сначала как обычно – стою, молчу, только злоба такая подымается, гружусь, короче… А потом как по башке ударило – я как типа не узнаю ниче вокруг – ну, знаешь, как с бодуна бывает, когда только проснешься, и не знаешь ни где ты, ни че ты. Зянов, дай-ка еще.
19
Буханка – народное название микроавтобуса на базе УАЗа, УАЗ– 452. Еще называют “санитаркой”.
– Заебал ты, на; дальше свои ищи.
– Жмот был, жмот и остался…Вот, и со мной такая же хрень, только быстро как-то. И я такой уже стою, улыбаюсь, и меня весь этот ор – ващще не колышет. А там уже и моя подпрягается – “Че ты типа маму доводишь, че тебе трудно что ли”, сраная мамина доча. И прикинь – мне все ихние ужимки – по хую! Я смотрю – две какие-то бабы разоряются, слюнями брызжут. Потом так думаю – а че это они меня тут на подоконнике строят? Кто они такие, чтоб меня помоить, посылать куда-то, мозги мне ебать? И я такой говорю им, без криков, че-то спокойствие накатило какое-то, будто заморозка у зубного: “Вы че орете-то, кошелки?” Ты б тещину рожу видел! Жалко что сидела, а то бы с копыт навернулась. Моя тоже, сидит такая, шарами хлопает. Я им дальше, типа, если че-то не нравится – выгружайте свой триппер из моей машины, и катитесь к ебаной матери.
– И че?
– Ниче. Сказал да пошел. Они че-то там визжали, да я не слушал особо. Василича только жалко, теперь на нем будут отвязываться.
– Рисковый ты парень. Щас как твое все подметут.
– Ну-ну. Там моего-то ноль-ноль да хрен вдоль, зато прикинь, сраный “кинотеатр” взяли, микроволновку, пузырьки свои какие-то, морду мазать. “Это ж вешшь, деньжищи-то какие”… Ну давайте, засуньте теперь всю эту ебань в Василичеву семерку, дебилки. А сколько полезного дома бросили. Ну, нашим легче. Блин, я как знал – ключи от дома себе оставил. И бак на замке у меня, бензик не сольют. Хотя схожу-ка я, гляну, че там делается. Ты тут долго сидеть собрался?
– Да посижу, пока дождь не начался. И курево свое найди, а то лавочка все, закрыта.
Валек буркнул что-то насчет жадных чурок и тяжко спрыгнул на крыльцо павильона.
Солнце поднялось и немилосердно жгло вонючее месиво людей и машин. От этого странного стада несло немытыми несколько дней телами, подгоревшей едой, бензином, памперсами, асфальтом – и растущей паникой. Нет, никаких очевидных признаков не было – но Ахметзянов всей кожей чувствовал ворочающуюся перед ним призрачную тушу, слипшуюся из некогда отдельных людей. У туши еще не было ни рук, ни ног – пока она вырастила себе только мутный, расфокусированный, как у младенца, глаз и пыталась им пользоваться, с трудом ворочая непослушной линией прицеливания. Зная по опыту, как быстро учатся подобные штуки, Ахметзянов решил не дожидаться превращения этой аморфной квашни в стремительное и беспощадное имаго, однозначно реагирующее на посмевших оставаться отдельными, и установил себе срок. Если все останется по-прежнему, то через полчаса ноги его здесь не будет, да к тому же тучка с севера перспективная надвигается.