Мароны
Шрифт:
— Да, именно. И я отказался — понимаешь?
— Может быть, мистер Воган, вы не откажетесь продать ее за эту сумму мне?
— Не знаю, не знаю… Да и откуда у тебя возьмутся такие деньги?
— У меня их еще нет, ваша милость. Мне удалось скопить только сто фунтов. Я думал, что этого хватит, но вот услышал, что за нее дают дороже. Но если, ваша милость, вы согласитесь подождать, месяца через два я доберу другую сотню, и тогда…
— Вот тогда, милейший, и поговорим. Пока могу обещать, что не продам ее никому другому. Это тебя удовлетворит?
— Спасибо! Большое спасибо, мистер Воган! Я не забуду вашей доброты. Раз
— Йола будет в надежных руках моей дочери… Ну, а теперь перейдем к делу, которое привело тебя сюда.
— Я хотел бы просить вашего совета, мистер Воган. Дело касается мистера Джесюрона.
Лофтус Воган насторожился:
— Ну-ну, говори! — Он торопил Кубину, словно боялся, как бы тот не отвлекся в сторону.
— Дело неприятного свойства, мистер Воган. Я бы не стал надоедать вам, да, оказалось, что несчастный, которого обманом обратили в рабство, не кто иной, как родной брат Йолы. История, в общем, очень странная. Я бы не поверил, если бы не знал, что все это дело рук старого Джесюрона.
— Но что же произошло? Говори, Кубина! Если была совершена несправедливость, обещаю тебе, что виновный понесет наказание.
И, произнося эту обычную формулу, судья весь обратился в слух.
— Я скажу всю правду, если даже это мне повредит, — ответил марон.
И он рассказал о том, что захватил беглого, оказавшегося братом Йолы, о том, что беглый этот — африканский принц, отправившийся на поиски похищенной сестры; что он взял с собой богатый выкуп, что капитан Джоулер поручил принца попечению Джесюрона, а тот обманул принца, отобрав у него все его имущество и поставив пленнику свое клеймо; что несчастный принц бежал и, попав в руки Кубины, остался у него, несмотря на то что Джесюрон уже несколько раз посылал за беглым, грозя всякими карами.
— Прекрасно! — Лофтус Воган даже вскочил с кресла — так он обрадовался рассказанной мароном истории. — Настоящая мелодрама, не хватает только последнего акта. Я не прочь сыграть в ней некоторую роль, пока не опустился занавес. — Тут его осенила какая-то мысль. — Постой! Так вот почему старый негодяй так выпрашивал у меня Йолу! Впрочем, мне еще не совсем понятно, какая ему от этого была бы выгода… Но мы все это распутаем. Так, значит, принцу принадлежало двадцать четыре мандинга и все они попали в лапы Джесюрона?
— Да, ваша милость. Двадцать рабов и четыре служителя. А остальных Джесюрон купил у капитана. Он забрал у него весь груз. Среди невольников было несколько негров короманти. Квэко, один из моих людей, разговаривал с ними, и они подтвердили то, что рассказывал принц.
— Какая досада, что свидетельство чернокожего ничего не стоит! Но постараемся обойтись и так. Принц уверен, что капитана звали Джоулером?
— Да, ваша милость. Принц хорошо его знает. Капитан постоянно ведет торговлю в Гамбии, на родине принца.
— Я давно уже приглядываюсь к этому Джоулеру. К сожалению, у меня нет повода арестовать каналью. А впрочем, нам это не помогло бы: он наверняка сам в этом замешан и против Джесюрона не пойдет. Как бы нам раздобыть белого свидетеля? Это сложно… Впрочем, постой-ка… Ты, кажется, сказал, что Рэвнер присутствовал при сделке?
— Да, мистер Воган, он принимал во всем самое деятельное участие. Он-то и отнял у принца одежду и драгоценности. У принца было много ценных вещей.
— Ограбление! Самое настоящее ограбление! Ну, Кубина, — заговорил
— Я буду молчать, мистер Воган.
— А принца держи у себя. Ни в коем случае не возвращай его Джесюрону! Я позабочусь о том, чтобы тебе была оказана защита. Учитывая все обстоятельства, Джесюрон, я думаю, едва ли решится на крайние меры. У него самого рыльце в пушку. И, если все пойдет гладко, я думаю, тебе будет не так уж трудно добыть вторую сотню фунтов, чтобы выкупить невесту.
Лофтус Воган желал показать, как он может быть щедр и милостив, когда ему приносят приятные вести.
— Спасибо, мистер Воган! — Кубина радостно поклонился. — Я буду помнить ваше обещание.
— Теперь спокойно отправляйся домой. Я пошлю за тобой, когда понадобится. Завтра я посоветуюсь с адвокатом. Может быть, ты нам потребуешься довольно скоро.
Глава XLVII. ЗАТМЕНИЕ СМИЗИ
Знаменитое затмение, которым хитрый Колумб так ловко обманул простодушных жителей открытого им острова, не единственное, заслуживающее того, чтобы его записать в анналы Ямайки. Автор считает своим долгом поведать и о другом — может быть, недостойном занесения в эти анналы, но, во всяком случае, заслуживающем того, чтобы посвятить ему хотя бы одну главу этого романа. Затмение это, хотя и не приведшее к столь важным результатам, как первое, представляет все же известный интерес, особенно для тех действующих лиц нашей драмы, на судьбы которых оно оказало немалое влияние.
Случилось оно недели две спустя после приезда достославного Смизи. Могло даже показаться, что солнце затмилось именно по этой причине, как бы желая достойно завершить весь тот блистательный ряд праздников и увеселений, которые давались в честь владельца замка Монтегю. Вот почему затмение это по справедливости следует назвать «затмением Смизи».
Накануне дня, когда ожидалось вышеупомянутое небесное явление, наш лондонский щеголь загорелся блестящей идеей полюбоваться им с горных высей, а именно с Утеса Юмбо.
Собственная выдумка показалась ему верхом оригинальности. Он отправится на утес с Кэт Воган. Он спросил на то разрешения у мистера Вогана и, разумеется, получил его, а тем самым и согласие Кэт: за последнее время она научилась понимать, что воля отца — для нее закон.
Смизи не без умысла предложил отправиться на Утес Юмбо, эту самой природой созданную обсерваторию.
В час, когда земля окутается тьмой, как покровом вечности, — в этот торжественный час полумрака Смизи решил задать роковой вопрос. Почему избрал он для подобной цели столь мрачное место и время, навеки останется тайной. Может быть, он предполагал, что романтическая репутация утеса в соединении с необычной обстановкой смягчит сердце юной креолки и склонит ее к положительному ответу. А может быть, — и это даже вероятнее, — этому заядлому театралу вспомнилась какая-нибудь эффектная сцена, и он захотел воспроизвести ее в жизни.