Маршал 2
Шрифт:
– Пил?
– Нет. Вообще за эти дни ни капли не выпил. Даже курить меньше стал, так как Светлане не нравится дым сигарет.
– А что с дисциплиной?
– Светлана на него очень положительно влияет со всех сторон, - уклончиво ответил Лаврентий Павлович.
– Пока ни о каких закономерностях говорить нельзя. Нужно подождать, посмотреть.
– Это хорошо. Очень хорошо. Что-то новое выяснили по жене?
– Наши заказчики. Группа. Пока в разработке. Да вы и сами видели странное поведение 'кавалерийского лобби', как его называет Лазарь.
– Болваны...
– с горечью
– Ну чего они добиваются? Проблем?
– Брать их пока нельзя. У нас есть подозрения, что они действовали не совсем самостоятельно. Лазарь и промышленному блоку партработников дорогу перешел. Там много голов было срублено, пока налаживали работу производств по-новому. Противодействие было очень серьезным. Нередко приходилось общаться с особенно пламенными борцами по моему ведомству. А Лев Захарович, так вообще - ни дня без драки не проводил. Двадцатые годы, конечно, очень сильно рабочих распустили. Хуже царских времен трудятся.
– Согласен, - кивнул Сталин.
– Как будут готовы дела по всем фигурантам - мне на стол. И смотри, что да как можно сделать для аккуратного их удаления. Кстати, нашли непосредственного исполнителя?
– Некий гражданин Дьяконов. Сотрудник гаража. Он под наблюдением.
– Хорошо. Если его попытаются перевести - переводите. Не нужно вызывать подозрения у нашего героического 'кавалерийского лобби'. И следите за ним. Копите материал. Если будет уличен в уголовных операциях - бери. И чтобы суд с шумом. Но не раньше, чем через полгода.
– А если не найдем?
– Тогда с ним произойдет несчастный случай. Совершенно нейтральный. Водки там перепьет и умрет от алкогольного отравления. Он ведь наверняка балуется?
– Берия внимательно выслушав Сталина, и кивнул.
– Балуется.
Спустя полтора часа, там же.
– Здравствуйте, товарищ Сталин, - Тухачевский вошел в кабинет, слегка прихрамывая и придерживая подвязанную руку.
– Здравствуйте, товарищ Тухачевский. Присаживайтесь. Как ваше здоровье?
– Уже лучше, спасибо, - кивнул маршал, садясь на указанный ему стул подле стола Вождя.
Наступила небольшая пауза. Секунд на двадцать. После которой Сталин произнес, кивая на папку, лежавшую на краю стола:
– Вам, вероятно, это будет интересно.
– Это касается Монголии?
– Слегка озабоченно переспросил Михаил Николаевич.
– Мне говорили, что справились там наши ребята очень хорошо.
– Не только. Ознакомьтесь. Там не так много.
Тухачевский кивнул в знак согласия, взял в руки папку, открыл ее и принялся читать. На его лице не дрогнул ни один мускул. Вообще. Он читал так, словно перед ним был какой-то нейтральный журнал, повествующий, о рыбалке на Амуре и том, какие снасти, где там применять, когда и для какой рыбы.
Изучение содержимого папки затянулось на полчаса, в течение которых Сталин очень внимательно следил за лицом Тухачевского, сравнивая его с Ягодой, который поплыл уже после первого листа. Закончив, Михаил Николаевич спокойно сложил листы. Закрыл папку. Положил ее на стол и, повернувшись, прямо посмотрев в глаза Сталина, спросил:
– Так Нину значит, не англичане убили?
От такой реакции маршала Иосиф
– А вас не волнует содержимое папки?
– Если вы, имея такой увлекательный документ, похожий на сухую выжимку из обширного досье, пригласили меня к себе для беседы, а не передали в разработку НКВД, то не волнует.
– Тухачевский сделал небольшую паузу.
– Света - это тоже часть плана?
– Нет, - ответил, уже успокоившись, Сталин.
– Случайность. Она очень хорошо влияет на Василия и мне бы хотелось это влияние сохранить. Но ведь она не ваша дочь, верно?
– Отчасти.
– Вот даже как...
– Снова удивился Хозяин.
– Может быть, вы мне поведаете о том, кто вы такой?
– Я бы с радостью, но... хм... я и сам этого не знаю.
– То есть, как это? Не помните?
– Да нет. Я все прекрасно помню. Но кто я такой - не понимаю.
– То есть?
– Товарищ Сталин, - улыбнулся Михаил Николаевич, - какой сейчас год?
– Одна тысяча девятьсот тридцать девятый, - медленно произнес Иосиф Виссарионович.
– Вот. А умер я в одна тысяча девятьсот девяносто третьем.
– Умерли?
– Невозмутимость на лице Вождя откровенно боролась с шоком.
– Именно так. Точнее я думал, что умираю... почувствовал, как у меня остановилось сердце, да и вообще. Сложно пересказать эти ощущения. Поверьте, они малоприятны.
– Не понимаю...
– покачал головой Сталин.
– И я не понимаю. Так как следующим, что я помню стала квартира в доме на набережной, увиденная этими глазами, - маршал показал пальцами на свое лицо.
– Ну а дальше вы знаете. Потеря сознания. Тяжелая и необъяснимая болезнь.
– Бред какой-то.
– Еще какой.
– Произнес Тухачевский, и они на пару минут замолчали. Сталину нужно было это переварить. Шок. Но, к слову сказать, он нашел хороший способ - взял папку, которую маршал положил на старое место, и стал перечитывать выжимку. Одна тысяча девятьсот девяносто третий год. Это оказалось тем звеном, которое стремительным ураганом стало собирать все элементы мозаики в единое целое. Пусть фантастичное, но целое.
– Кем вы были там?
– Продолжая листать досье, спросил Сталин.
– Маршалом. Доживал свои последние дни на даче после развала Союза.
– Что?
– Осенью девяносто первого в СССР произошел государственный переворот, который привел к тому, что в декабре того же года Советский Союз был распущен, а в его осколках установился капитализм и прочие сопутствующие вещи. В девяносто третьем часть товарищей попыталась СССР реставрировать, но они оказались слишком слабыми для подобного. Да и решительности им явно не хватало. В таких делах без силы и напора не обойтись. Требовалось проливать кровь, что для людей, воспитанных на излишне гуманистических ценностях, да еще трусоватых, было просто невозможно. Кишка у них оказалась тонка, отстоять то дело, которое считали правым. И у меня в том числе. Ведь я был на военной службе в момент переворота, но не решился на какие-либо активные действия. Испугался, что начнется гражданская война, будут умирать люди. Крови испугался, которая могла бы лечь на мои руки. Воин... хренов.