Марсианка
Шрифт:
Алевтина со Светланкой отдыхали в городе на Неве уже вторую неделю. Всё это время Варенец делил супружеское ложе с Викой. Подкатывал срок, когда необходимо было определяться: с кем ты, доктор? Следовало признать, Викуша неплохо адаптировалась в квартире женатого любовника. Зубная щётка, шампунь, гель, расчёска, чашка, тапочки, халатик, блокнотик… Не говоря уже о чисто женских использованных аксессуарах в мусорном контейнере.
Что касается наблюдательных соседей, которые могли случайно увидеть выходящую из квартиры Викушу и донести супруге эту нелицеприятную
Обходя недавно семейное «гнёздышко», Варенец устал цепляться взглядом за следы присутствия в нём «рыжей бестии», – именно так он собирался девушку окрестить в своём Реестре. Прикинув масштабы грядущей генеральной уборки накануне приезда жены и дочери, хозяин квартиры испытал чудовищный душевный дискомфорт.
О том, что когда-нибудь Виктории придётся «переехать» обратно, разговора пока не было. Но это подразумевалось само собой, витало в воздухе подобно революционной ситуации в октябре тысяча девятьсот семнадцатого.
Срок приближался.
Осень. Эпизод второй
Сколько прошло дней после её нового рождения? Кажется, она сбилась со счёта. До чего ж противно есть морковное пюре и одновременно слушать восторженную болтовню рыжеволосой Глафиры. Якобы подруги, но… подтвердить этот факт некому. Впрочем, как и опровергнуть.
А вспомнить её Алевтина не могла, как ни старалась.
– Это чудо какое-то, Альк, ей-богу! Я уж и верить не смела в твоё возвращение. Что у этого… ловеласа получится, а поди ж ты!
– У кого получится? Ты о чём? Или, вернее, о ком?
– У Арсения, мужа твоего, – вытаращила глазёнки-дырочки подруга. – Вымолил, выходит, у Боженьки он твоё выздоровление. И на том спасибо…
Странно как-то… Вроде, судя по отражению в зеркале, по ощущениям, она живёт на свете давно, однако вспомнить ничего и никого не может. О каком Арсении говорит эта рыжая Глафира? Нет, ей объяснили, что у неё есть муж и дочь. Мужа как раз зовут Арсений, а дочь – Светланой. Только ей от этого ни холодно, ни жарко. Внутри ничего не вздрагивает, не колышется.
Вот и сейчас – чувствует, что надо бы поддакивать Глафире, выражать ответную реакцию на её эмоции, но смысла в этом никакого не видит. И молчит, глядя в одну точку. Может, оказавшись дома, в привычной атмосфере, она вспомнит что-то. Так, во всяком случае, считает Юрий Титович, её лечащий врач. Только что-то сомневается она.
– Не верила я, что ты будешь расплачиваться за его закидоны…
– Какие ещё закидоны? Ты о чём?
Глафира внезапно напряглась, словно почувствовала кишечный спазм, потом покачала головой:
– Наверное, оно и лучше, что ты ничего не помнишь, и ничего, стало быть, не знаешь. Будешь как с чистого листа жить. Я тебе немного завидую.
– Нашла чему завидовать. Никому не посоветую, даже врагу своему! Кстати, ты
– Захочет – сам всё расскажет. Вон ты какая бледная ещё, зачем я буду всё на твою неокрепшую голову вываливать! Когда-нибудь… позже. Потом.
– Ну-ну, дело твоё, – Алевтина пожала плечами.
Неожиданно подруга оглянулась, не подслушивает ли кто, поманила её пальцем, обняла рукой за плечи и зашептала в самое ухо:
– Ты уж прости, не удержалась я тогда. Выложила ему всё, как на духу. Ну, про тот случай, когда ты… Это самое… Руки на себя чуть не… Арсению твоему и разболтала всё… Хотя у нас уговор был, я перед Господом поклялась, но нарушила, выходит, клятву… Арсений твой тогда в палате, что напротив, лежал. Ты, значитца, в реанимации, а он – тамочки. Весь бледный такой, как и ты же. Переживал за тебя не на шутку. Ой, переживал…
– Погоди ты молоть, – оттолкнула она Глафиру. – Про какой такой случай, что ты несёшь?! Ничего такого я не помню. С какой это стати я руки на себя буду… Не было этого!
– Ты действительно не помнишь? – губы подруги пару раз дёрнулись и скривились, как перед судорогой. – Слушай, а ты не гонишь тут мне? Я ж тебя из петли вытащила! Кое-как откачала! Отварами всякими отпаивала…
– С чего мне гнать? И в какую сторону гнать-то? Я на днях, можно сказать, с того света вернулась, а ты уже пытаешься меня уличить во лжи? Не рано ли?
– Да если б у меня в жизни такое случилось, я бы помнила об этом всегда, и на том, и на этом свете. Что бы со мной ни стряслось. А ты не помнишь…
Вот это новости… Она хотела покончить с собой. В той жизни, о которой не помнит ничего. С каждым днём жить становится всё интересней. Точнее – с каждой минутой.
– Что ж он не приходит? Арсений этот… Где он? Все про него только и говорят… Когда я его увижу? Посмотреть хочется. Муж всё-таки!
– Я же говорю, молится он, – начала Глафира перебирать в руках холщовую сумку, из которой несколько минут назад выудила пакет с апельсинами и грушами. – Не все ещё грехи замолил, значит, не надо ему мешать. Как освободится – сам появится.
– Когда ж он успел так нагрешить-то?
– У вас совершеннолетняя дочь, – костлявый палец сделал пируэт в спёртом пространстве палаты. – Всё это время и грешил… Достаточно… вполне… Может, и до этого, я не знаю.
– Странно… почему я это не помню?!
– Вспомнишь ещё, какие твои годы! Давай поправляйся, – Глафира суетно засобиралась, чмокнула её в щёку. У самого выхода остановилась, обернулась и, подмигнув, выпалила: – А не вспомнишь, так я помогу.
Поскучать в одиночестве не получилось. Не успела закрыться за подругой дверь, как в проём втиснулась угловатая физиономия Юрия Титовича. Зачем-то сняв колпак, он умудрился при этом выронить историю болезни Алевтины. Рентгеновские снимки, вложенные в неё, разлетелись по крашеному полу. Один из них «доскользил», словно «камень» в кёрлинге, до ног Алевтины.