Март
Шрифт:
На мопсоподобном лице цесаревича отобразилось вмешанное выражение упрямства и неуверенности, почтительности и дерзости.
– Нет, господа, – сказал он отрывистым тоном полкового командира, – коренное зло не в слабости действий, а в том, что они распылены между разными ведомствами. Вследствие этого, полагаю, единственный способ положить конец печальному и страшному времени заключается в том, чтобы подчинить все усилия, все ведомства одному руководителю… – Он повторил: – Одному руководителю…
Морщины приметно, как под резцом, углубились на мрачном лице
Никаких сомнений: проект намечал подмену власти государя властью икса, наделенного чрезвычайными полномочиями. Александр Александрович как бы констатировал: шапка Мономаха слишком тяжела батюшке… У императора резко, как соскочивший маятник, застучало сердце. Он понял, кого прочит в диктаторы «маленький Саша». И тут уж не сам проект, не сущность проекта оскорбила, унизила Александра, а то, что Бычок (так в домашнем кругу издавна звали наследника) цинически, беспардонно отстраняет отца.
О, император Николай одним лишь безмолвным взглядом оледенил бы внука. Императору Александру это, увы, не дано. Иное ему дано: он умеет ответить мертвенным, тусклым, решительно ничего не выражающим взглядом. Будто оглох, ни слова не слышит.
И он уставил в сына безжизненные, ничего не выражающие глаза. Бычок засопел и умолк.
– Господа, – произнес император, справившись с одышкой. – Господа, предложение, только что внесенное, слишком важное, чтобы обсуживать его в нынешнем заседании. Прошу вас строго взвесить все обстоятельства и собраться в другой раз.
Цесаревич задержался в опустевшем кабинете.
– Я согласен, взвесить необходимо. – Его толстые щеки дрогнули. – Но молю не мешкать! Дни критические для всего нашего дома.
С минуту они смотрели друг на друга. И вдруг император потрепал цесаревича по жирной щеке:
– Ах ты, Бычок…
Цесаревич, насупившись, проводил его тяжелым взглядом.
В субботу Лорис-Меликов был во дворце.
На прием к государю неверной походкой прошел дряхлый канцлер, знаменитый острослов князь Горчаков. Глядя на его согбенную, но все еще изящную аристократическую фигурку, Лорис с умилением подумал, что вот этот старец – однокашник Пушкина. «Ты, Горчаков, счастливец с первых дней…»
После Горчакова пригласили военного министра Милютина, по чьей рекомендации Михаил Тариэлович был некогда назначен командиром Кавказского корпуса. Лорис поклонился ему с особенным почтением, в котором, правда, была еще и та естественная уважительность, с какой все при дворе относились к Милютину. А вот Дрентельну, хотя тот и был шефом жандармов, Лорис отвесил сдержанный поклон. Он считал Дрентельна человеком деревянным, ограниченным, а к таким людям Михаил Тариэлович испытывал хотя и легкое, но неодолимое презрение.
В царской приемной Лорис бывал не однажды. Генерал-губернатор, он имел право личного доклада государю, минуя господ министров. В своем обширном крае граф обладал властью, превышавшей власть министров
Лорис знал, что Милютина и Дрентельна император намерен познакомить с запиской следственной комиссии о взрыве в Зимнем дворце. Это было понятно: военный министр и шеф жандармов должны были прочесть записку. Но зачем государь нынче утром показал этот документ и ему тоже? А потом сказал, что есть, увы, чума пострашнее той, с какой граф когда-то совладал блистательно…
Лорис не догадывался (впрочем, об этом еще никто не догадывался): минувшей бессонной ночью государь обдумывал проект «милого Саши».
Александр понимал, что назначение диктатора равносильно признанию собственной немощи. И еще он сознавал, что из этого диктаторства проку не будет, ибо рокового сцепления обстоятельств не разорвать, не переместить. Бессонной ночью Александр то склонялся к исполнению плана цесаревича, говоря себе, что надобно смирить гордыню, то отвергал этот план, признавая его постыдным для самодержца. Как всегда при решении значительного вопроса, чувства и мысли были зыбкими, неотчетливыми, противоречивыми. Одно он знал твердо: Бычок не сядет в диктаторское кресло.
На рассвете Александр зажег свечу, взял с ночного столика богословское сочинение бельгийского монаха, которое он любил перечитывать вперемежку с фривольными французскими романами, наугад открыл книгу и увидел главу «О пользе несчастий».
Первым он принял утром харьковского генерал-губернатора. Михаил Тариэлович ни о чем не догадывался, но интуиция нашептывала: «Ты на пороге необычайного… Ты на пороге необычайного…» И Лорис не уезжал из Зимнего, бродил в залах, рассеянно здоровался со знакомыми, в волнении прикрывая глаза коричневыми набрякшими веками. Предчувствие его не обмануло. В полдень государь вялым голосом объявил об учреждении Верховной распорядительной комиссии под начальством графа Михаила Тариэловича Лорис-Меликова.
Взлет свой Лорис-Меликов выдержал с видом боевого генерала, привычного к дисциплине. Вспомнил пушкинское: «Воззвал к святой твоей седине: «Иди, спасай!» Ты встал – и спас…»
Как всякое лицо, назначенное на очень высокий пост, – а бывший харьковский генерал-губернатор занял второе место в империи – Лорис тотчас подвергся натиску тьмы военных и статских. Громче других раздавались советы действовать незамедлительно и круто, то есть именно те советы, которые чаще других подаются советниками. Лорис, прямо не возражая, говорил, что надо все ж посулить обществу кое-какие «бомбошки либерализма», что одной строгостью «нонче не возьмешь».