Шрифт:
1
Василий Фомич вошел в цех. Рабочий день еще не начался, не взметнулся от станков плотным металлическим пением, не заполнил пролеты осязаемой слитностью моторного гула. Тихо было пока. Вязкая тишина перекатывала звуки голосов и лязг приготовляемого инструмента, придавала им банную неразборчивую гулкость. Чувствовалась объемность заставленного механизмами пространства. Включился где-то станок, зашелестел пронзительным железным шелестом, набрал обороты до высокой пылесосной ноты и смолк, выключенный,— кто-то из токарей проверил. Так
Беспокойная предрабочая тишина со всеми своими стуками, звяками, обрывками разговоров и смеха показалась Василию Фомичу тревожной. Она несла в себе зародыш мерного рабочего жужжания и гудения, и, настроенный уже на него, слух ждал и томился в ожидании — шумы сопровождают производство, как биение сердца сопутствует жизни. И как перебои пульса больного встревожили бы медиков, так отсутствие привычных звуков действовало на Василия Фомича угнетающе.
Непроизвольно прислушиваясь, он прошагал на свой участок, задержался у конторки, выглядывая диспетчера Зину. Не углядел, поймал за рукав пробегавшего слесаренка, распорядился. Тот помчался искать, а Василий Фомич не торопясь снял пиджак, надел белый халат и устроился поудобнее за столом.
Не успел он разложить бумаги, как прибежала Зина. Крупное, тяжелое лицо начальника участка подобрело: Зина росла в соседях. Он помнил ее совсем пигалицей, а может, не столько ее, смешную девчонку, помнил, сколько тихую, почти деревенскую улочку, деревянные домишки и себя, совсем еще тогда молодого.
Василий Фомич пригладил свои начинающие седеть волосы и весело пробасил:
— Ну, Зинок, докладывай, как там со сто пятыми втулками? Не вернулись с гальваники?
— Втулки, дядь Вась, вчера во второй смене получили, все триста штук. А вот валиков для ноль-семнадцатой все нет. Так гальваника и держит...
Фомич вздохнул — чуял же, понимаешь, что из-за этих валиков сборка встанет...
А за тонкой стенкой конторки низко бормотнул, включаясь, станок. Потом звук стал плотнее и выше, еще выше, еще — и повел, потянул станок свою мелодию. Ее подхватил второй, потом третий. И уже не слышно стало голосов в отдалении, и звук стал монолитным и успокаивающим.
Фомич отпустил Зину и подумал примирительно: «Ну что ж, валики так валики. Все время чего-то недостает, что-то в избытке, и нужно что-то добывать, на ходу перераспределять работу, и никуда от этого не денешься...»
В общем, день начался обычно. Пошли бригадиры с нарядами, прибежал мастер с жалобой на инструментальщиков, и начальник инструментального бюро кричал из телефонной трубки, что на них метчиков не напасешься... Эта круговерть так засосала Фомича, что он чуть не опоздал на планерку.
Начальник цеха уже месяц лежал в больнице, и всеми делами заправлял заместитель, Виктор Афанасьевич Фросин.
В кабинете Фросина все уже были в сборе.
«Гогочут,— брюзгливо подумал Василий Фомич, открывая дверь,— и все на посторонние темы...»
— Ну что ж,— резко, как всегда, развернулся в кресле Фросин, дождавшийся, пока Фомич устроит поудобнее на стуле свое большое тело.— Давай ты, Селиванов.
Селиванов
Селиванова можно было не слушать — дела у него шли неплохо. Просто весь он был какой-то развинченный. И Василий Фомич невольно сравнил его с Фросиным. Тот сидел подобранный, как пружина. Галстук у него был повязан безукоризненным узлом, аккуратным и в то же время достаточно небрежным, и рукава белоснежной рубашки он поддернул этаким небрежным жестом... Фомич поймал себя на том, что поправляет свой узенький, на резинке, галстук, и разозлился.
Селиванов благополучно доплыл до конца доклада и сел, не скрывая облегчения и радуясь, что уложился в отведенные три минуты.
Дошла очередь и до Василия Фомича.
— Ну, как дела на механосборочном? — Голос Фросина показался Фомичу ледяным. И глаза Фросина уже не голубели. Серым и свинцовым стал его взгляд. Забыл Фомич, что только что злился, захотелось встать и вытянуться, руки по швам. И каблуками прищелкнуть. Даже пятки зачесались. «Вот ведь, наваждение какое!» — так, примерно, думала одна половина Василия Фомича. А другая половина, не чувствуя за, собой особой вины, валила все на валики да на гальванику, где они сидят вот уже неделю...
— У тебя там на них чистый хром?— неожиданно спросил Фросин, и Василий Фомич сбился.
Почему-то слово «хром» ассоциировалось у него с хромовыми сапогами, и он невольно глянул вниз, словно ожидая увидеть их на полу. Фросин заметил его растерянность и спокойно пояснил:
— На этих валиках у тебя просто хром или хром с подслоем меди?
— А черт его знает!— чистосердечно ответил Фомич.
— Так узнай и сразу после планерки доложи мне.
Василий Фомич вдруг обиделся.
— Мне что, делать больше нечего?— повышенным тоном начал он.— Мне валики нужны! Валики, а не теории всякие. Я с этим гальваническим цехом уже ноги до колен износил!
Он с натугой приподнял и повертел в воздухе ногой в круглоносом слоновьем башмаке. Все с интересом посмотрели на башмак, а Фомич объявил:
— Я бирюльками этими заниматься не стану. Вот есть у вас службы, пусть они и смотрят, какой там подслой!
— Все?— холодно осведомился Фросин. Василий Фомич молчал, и Фросин после паузы сказал: — Резон в твоих словах есть. Действительно, технологи мне чертеж найдут быстрее...
Начальник техбюро черкнул в блокнотике, закивал с готовностью головой, и Фросин закончил:
— А ты, Фомич, после планерки задержись. Я тебе объясню, зачем мне эти бирюльки.
Планерка закончилась. Фросин подождал, пока все выйдут, с наслаждением закурил, протянул сигареты Василию Фомичу. Фомич уже успел остыть, жалел о своей вспышке и мрачно отказался.
Солнце сзади, из-за спины Фросина, било в окно, серебряным нимбом высвечивало его и без того светлые волосы, скользило по столу, чтобы, отразившись, расплескаться по потолку.