Маска короля
Шрифт:
Он стал миллионером, этот странный русский с горящими глазами и ослиным упрямством. Владельцем нескольких приисков, парочки салунов, судоходной компании, бездомным миллионером. У отца действительно не было собственного дома, до самой своей смерти он жил в одном из своих салунов, в окружении вечно пьяных старателей – везучих и не слишком, проституток и собственных кошмаров. Возможно, если бы их с Горей мать была жива, все повернулось бы по-другому, уж она-то сумела бы вылечить его болезнь, ведь Маленькая лань была колдуньей, самой настоящей индейской колдуньей. Но она умерла, еще когда они жили в продуваемом всеми ветрами вигваме – строить хижину отец не желал. Время. Оно подгоняло. Найти золото, вернуться и отомстить, и неважно, что рядом замерзают жена и двое детей.
Йен смутно помнил то время:
Золото они нашли. Через пять лет, пять долгих лет. Йен ненавидел каждый из этих дней. Безумный отец, беспомощный младший брат – и смерть, спокойная и неторопливая, словно гриф. Падальщики постоянно кружились рядом: четвероногие, крылатые, двуногие. Даже их нищий вигвам мог стать добычей. Пять лет. А потом они переехали в город, работать стали другие, другие жили в кожаных шатрах, спали на холодной земле и жрали сухое безвкусное мясо. Другие. А отец начал собираться в Россию. Цель была близка, на расстоянии вытянутой руки, или, лучше сказать, локтя. Собственного локтя – близко, а не укусишь. Рак легких. Доктор, поставивший этот диагноз, краснел и извинялся, словно он был виноват, что в изможденном теле новоиспеченного русского миллионера больше не осталось жизни и сил, чтобы бороться. А отец только улыбнулся, как один из демонов, о которых рассказывала мать: худой, лохматый, беззубый, с горящими глазами. Улыбнулся и сказал: «Значит, не судьба».
Именно в тот день отец вспомнил о том, что у него есть сыновья: Георгий и он, Ян – Йен, если на американский манер, – которым можно доверить дело. Теперь каждый день отец рассказывал одну и ту же историю: о том, как однажды, в рябиновую ночь, один Мастер продал душу посланнику дьявола, как зло постучалось в этот мир. Бедный Горька, он так верил, так любил отца, именно он настоял на приезде в эту дикую страну… Выполнить волю отца, найти проклятые маски… Как их найдешь, когда прошло больше двадцати лет? Но, видимо, отец был прав, зло само отыскало их. Случай. Если бы это действительно был всего лишь случай! Маска убила его брата.
Йен сперва не поверил, когда эта грязная, до полусмерти перепуганная девчонка, на которой Горька собирался жениться, постучала в дверь их дома. Постучала… Она едва не снесла с петель двери, подняв на ноги всю прислугу. Заявила, будто ее отец убил Георгия из-за маски. Она не могла прийти раньше, потому что ее заперли. Не только заперли: Йен машинально отметил лиловые пятна синяков на ее тонких руках и жуткого вида кровоподтек на худеньком личике. Насилу он успокоил девушку, наверное, и не поверил бы ей, настолько дико звучал ее рассказ, если бы Наташа (Натали# на американский манер) не показала ему ЭТО. Маска. Эта чертова маска действительно существовала! Девушка лепетала что-то – вроде того, что она украла маску из кабинета отца. А Йен не мог оторвать взгляд от маски. Если ее действительно сделал его дед, тогда Йен может гордиться – дед был поистине гениальным мастером, Мастером с большой буквы. Возможно, байка о посланце дьявола – не такая уж и байка, тем более, что Горька мертв.
Йен сделал единственное, что он еще мог: найти и отомстить. За деда, погибшего в огне, за отца, сгоревшего на холоде, за Георгия, единственного дорогого Яну человека, за собственную боль и разливающуюся внутри пустоту.
Его не нашли. Подумаешь, директор приюта, не такая уж важная персона, чтобы искать его убийцу. Старик был хорошо известен своим скупердяйством и жестокостью, вот и решили, что кто-то из его нынешних или бывших питомцев отомстил ему. Зинаида молчала. Хорошая женщина, очень добрая, и поет так… Та же тоска и вечная женская боль за беспокойное мужское племя, что и в песне Маленькой Лани. Эта русская относилась к Йену как к собственному сыну. А Наташа… Из них с Георгием получилась бы замечательная пара но– не сложилось. Брата пришлось похоронить здесь, много денег ушло, чтобы все сделать тихо. Больше Яна в этой стране ничто не держало. Или держало? Другие маски? Он не собирался
Ян остался в России, здесь тоже можно было делать бизнес. Да и Америка – совсем не та страна, куда можно было бы переселить нежную русскую жену, там Наташа будет чувствовать себя одинокой. Произошло чудо, да – она его полюбила…
Ян умер в 1914 году, пережив жену на пять лет. Он стал жертвой тифа, подхватив его во время визита на одну из своих русских фабрик. Сын Яна, Алексей, был слишком мал, чтобы справиться с доставшимся ему состоянием. В результате махинаций одного из управляющих, семилетний мальчик быстро оказался в одном из многочисленных сиротских приютов. Единственное, что он запомнил о прежней жизни, так это рассказ о Мастере, продавшем душу дьяволу, и о масках, которые во что бы то ни стало необходимо уничтожить.
Дед Мороз
Баба Шура оказалась права: за ним наблюдали. Внаглую и тихонько. Точнее, наблюдали внаглую, а по вещам пошебуршили тихонько. К опасным признакам Морозов причислил и долгий внимательный взгляд Вадима Вадимовича, когда столкнулся с начальником в коридоре, и тихий щелчок в телефонной трубке, и фотографию Зары, оказавшуюся почему-то в папке с делом самоубийцы, а не учительницы, где он ее оставил. Делайте выводы, господа, делайте выводы – с учетом того, что все свои бумаги он накануне в сейф запер, так, на всякий случай. Вот вам и случай.
Первым шаг: надо избавиться от опасного дела. Максим Ильич сдал серую папку в архив со смешанными чувствами: облегчения, опасения, что уже слишком поздно что-то предпринимать, и азарта. Настоящего охотничьего азарта. «Во, даешь, старый конь!» – похвалил он себя и вплотную занялся сатанистами. Дед Мороз вообще не привык подходить к делу спустя рукава, да и имеет ли смысл создавать ВИДИМОСТЬ работы, если рано или поздно эту самую работу все равно придется делать?
Сатанисты в городе были самые настоящие и пакостили тоже по-настоящему. До откровенной уголовщины, правда они, пока не дошли, но чем только их любимый хозяин не шутит! В общем, пора было принимать превентивные меры, знать бы еще, к кому. Пока в активе «Церкви Сатаны» числилось следующее: осквернение могил на обоих кладбищах города – на Старом были разбиты гранитные монументы, выворочены с корнем кресты и памятники, а что они сотворили в закрытой на ремонт церкви – лучше и не вспоминать. На Новом кладбище разгуляться ребяткам не дал сторож, который попытался помешать «людям в балахонах» и в результате попал в больницу с сотрясением мозга и многочисленными переломами. К счастью, сторож перед своей героической попыткой противодействия мракобесам позвонил в милицию, иначе избиение вполне могло превратиться в убийство. Сатанистов спугнули, но дело получило широкую огласку, и по настоянию возмущенной общественности оно было взято мэром города под личный контроль. А в результате – повисло на плечах следователя Морозова.
Главное, что ни сторож, ни приехавший на вызов наряд не смогли представить толкового описания: люди в балахонах или в плащах – не разобрать, лица скрыты под масками, голоса незнакомые. Дед Мороз не сомневался, что, ежели выловить всю эту банду, можно будет буквально по носам пересчитать всю «золотую молодежь» городка. Он был в этом уверен. Потрясти бы их, всех деток хорошенько, да только кто ему позволит без всяких на то оснований, вернее, на основании лишь смутных догадок и разыгравшегося воображения? Придется их выслеживать, слухи собирать, информацию, так ее через колено!
За блокнотом бабы Шуры он отправился ближе к вечеру. Причем сначала съездил на одно кладбище, потом на другое, походил с задумчивым видом среди могил, порасспрашивал бабулек, торгующих у входа пластмассовыми венками и китайскими свечками, потом долго бродил по городу, заглядывая в стеклянные витрины: об этой его привычке знали многие. Максим Ильич обожал представлять, как бы выглядела его Зара вон в том длинном платье приглушенного-зеленого оттенка, или в туфельках из молочно-белой кожи, или с тем колье из блестящих камешков на шее. Этих «или» было бесконечное множество, как и витрин в городе. Зара умерла, но помечтать-то можно …А еще в витринах отражалась улица: фонари, деревья, машины, люди… Последние его особенно интересовали.