Маска ночи
Шрифт:
Только этот дом не пустует. Старая матушка Моррисон лежит при смерти где-то внутри. Вы поднимаете свой клюв, как будто для того, чтобы принюхаться и учуять запах смерти. И вы знаете наверняка, что старуха где-то наверху. Вы взлетаете по неровным ступенькам, не заботясь более о шуме, который производите. Кто может здесь вас услышать – а если и услышит, кто встанет на вашем пути?
Теперь перед вами три двери, но инстинктивно вы сразу устремляетесь к одной из них и прислушиваетесь у порога. Через мгновение вы вознаграждены: изнутри доносится хриплое дыхание. Вы знаете, что
Окно выходит на восток, солнце сегодня светит ярко. В углу стоит жалкого вида кровать; в ней на спине лежит женщина. Она тяжело дышит, невидящие глаза ее открыты, руки вытянуты вдоль тела. Пальцы вцепились в лоскутное одеяло. На ее лице больше всего выделяется крючковатый нос; остальная плоть как будто провалилась внутрь.
Вы стоите в дверях. Хрип прекращается. Потом, спустя вечность, возобновляется, хотя больше никаких перемен в распростертой на кровати женщине не происходит.
Вы застываете в нерешительности. Что это лежит перед вами? Какая-то смертная, которая некогда лупцевала вас, пока не сломалась ее палка, и которая с тех пор поселилась в ваших снах. Смотрите же на нее теперь, беспомощную и одинокую, смотрите, как с каждым хрипом она удаляется все дальше из этого мира. Вы задаетесь вопросом, так ли уж необходимо было слать ей отравленные сласти, если она вполне может самостоятельно управиться с уходом из жизни. Вряд ли у нее осталось много времени в запасе… самое большее неделя.
Вы уже видели достаточно и уже готовы развернуться и выйти вон, как вдруг старая матушка Моррисон, почувствовав чужое присутствие, поворачивает голову и смотрит на вас. В глазах, до того безучастно созерцавших убогий потолок, вдруг появляется жизнь. Эти глаза переполнены ужасом от увиденного, но за секунду до этого ужаса вы замечаете в них хорошо знакомое вам выражение. Выражение гнева и презрения. Как будто режим толчком вас швыряет обратно в детство. Вы слышите собственные крики, эхом отражающиеся от стен этого крепкого фермерского дома.
Вас охватывает внезапное, дикое желание поднять свою тонкую трость и опустить ее на голову старухи, на ее незащищенные руки и крепко сжатые кулаки, на всю ее усохшую оболочку – и тем воздать ей сполна за наказание, которому она подвергла вас столько лет назад. Вы делаете шаг к кровати, и глаза старой матушки Моррисон – черные колодцы с каждой стороны ее заостренного носа – расширяются в ужасе. Так напряжены сейчас ваши чувства, что, несмотря на искажающее действие стеклянных линз, вы можете видеть свое миниатюрное отражение в ее зрачках.
Вы большая черная птица с клювом.
Вместо когтей у вас палка.
Сейчас вы кинетесь на нее.
Но, в один момент, все кончено.
Устрашенная вдова Моррисон, встретившаяся лицом к лицу со смертью, визгливо кричит, как будто это она гигантская птица, а не вы. Она делает над собой нечеловеческое усилие, пытаясь встать. Ей даже удается поднять голову с подушки, но напряжение слишком велико, и с громким стоном
Вы покидаете спальню и спускаетесь по стертым ступеням. Из дальнего угла дома доносится шум и шарканье, но вы, даже не взглянув в ту сторону, проскальзываете в дверь и дальше, по лысеющей траве обратно к хижине, где вы оставили свою повседневную одежду. Там вы быстро снимаете с себя свое облачение… свою защиту… свои доспехи. Странно: вы один человек, пока вы в нем, и совсем другой, когда надеваете свой обычный наряд.
Вы стоите, рассматривая черный, пропитанный воском плащ, маску с ее птичьим клювом, белую ивовую трость. Костюм как у комедианта. Не так-то просто было его достать. Вы справлялись в книгах. Узнавали, как это делается в иноземных городах. А затем самостоятельно описали, как нужно изготовить все предметы, и заказали их, сделав вид, что предназначены они для других целей.
Теперь вы сворачиваете и кладете в сундук этот драгоценный наряд, прежде чем отправиться по своим делам, прижимая к груди свою сумку, спеша по лугам, едва не подпрыгивая от радости.
Собачонка… и старая ведьма.
После того как мы покинули Лондон, жизнь вошла в прежнюю колею. Хотя бы потому, что наконец распогодилось, и мы ехали в довольно веселом расположении духа. И в самом деле, как только чумной город исчез позади нас за горизонтом – вместе со своей копотью, сажей и вонью, – настроение всей труппы заметно улучшилось. Правда, те из нас, кто оставил жен и детей, были немного задумчивы во время нашего первого ночлега, но даже они, как я заметил, все больше забывали свои тревоги с каждой пройденной милей, а если и не забывали, то скрывали их лучше. Мы путешествовали на своих двоих, младшие и старшие наравне; фургон с реквизитом тащила наша фламандская ломовая лошадь по имени Флам – звали ее так то ли из-за фламандской породы, то ли из-за ее прихрапывания, а может, и того и другого.
Думаю, главной причиной нашего оживления было то, что мы, комедианты, вновь отправлялись заниматься своим законным ремеслом – в то время как Лондон мог лишь ограничить его или совсем запретить. Перед нами лежали перспективы прибыльной работы, благодарной публики и нового окружения. Какой актер тут не воодушевился бы?
Мы направлялись в Оксфорд и достигли его через пять дневных переходов, придя с юга через Уоллинг-форд и Абингдон и делая в среднем около двенадцати миль в день. Мне приходилось ходить и быстрее и дальше, но мы никуда не спешили, и во всем нашем путешествии было что-то от увеселительной поездки.
Оксфорд! Я никогда не бывал в этом великом городе образования, но некоторые из моих товарищей были с ним знакомы и рассказывали о его величественных старинных зданиях и смышленых юных обитателях. Несмотря на то что здесь существовала своя традиция актерской игры, ни одного театра еще возведено не было. На самом деле какое-то древнее правило даже запрещало студентам посещать публичные представления, хотя мне думалось, что они обращали на это правило не больше внимания, чем молодые люди вообще обращают на правила.