Маскарад
Шрифт:
Она посмотрела деду в глаза и вышла из комнаты.
– Что мне сказать мсье Варнье, хозяин? – спросил чернокожий слуга и робко добавил: – Он чем-то расстроен.
Эмиль Жардин не шелохнулся, словно не слышал. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Однако через несколько мгновений он встал и, отрешенно кивнув, сказал:
– Да, позови его. Мне нужно с ним поговорить.
– Когда Эмиль Жардин узнал о беременности Адриенны, у него вновь появилась цель в жизни. Но вовсе не та, на которую рассчитывала Адриенна.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Реми,
– А то, что старик вознамерился уничтожить человека, который отнял у него внука и опозорил внучку.
– Эмиль Жардин решил отобрать у Броуди «Кресент Лайн»? – У Реми душа ушла в пятки. Так вот как Жардины заполучили эту компанию!..
– Совершенно верно, – кивнула Нэтти. – Естественно, подобные вещи за один день не делаются. Да и потом, чтобы разорить такого богача, как Донован, требовались деньги. Много денег. Поэтому дед Адриенны продал свои сахарные и хлопковые плантации. А тем временем Симон Варнье разузнал, с кем Броуди ведет торговлю, откуда привозит грузы, кто на него работает, сколько и у кого он берет взаймы. И через пару месяцев после отъезда Адриенны и тети Зизи во Францию Эмиль начал приводить свой замысел в исполнение.
– И Броуди не смог ему помешать… – не в форме вопроса, а скорее рассуждая вслух, подхватила Реми. – Ну да, ведь Жардин был одним из самых влиятельных людей в городе.
– Поначалу Броуди даже не понял, что происходит. Не забывай, он же любил Адриенну и, потеряв ее, очень горевал. На какое-то время Броуди вообще впал в меланхолию и утратил интерес ко всему на свете, даже к «Кресент Лайн». И когда дела у него разладились – капитаны начали один за другим увольняться, переходя на другие корабли, матросы сходили на берег и больше не возвращались; грузы портились, суда горели, а страховые компании отказывались выплачивать деньги, – Броуди сперва решил, что ему просто не везет. Но через год уже никто не хотел с ним торговать, и он наконец заподозрил подвох. И действительно, было отчего насторожиться…
Над Вье-Карре сгустились тучи. Броуди брел по узкой темной улочке. Вдалеке сверкнула молния, но отзвуки грома потонули в городском шуме. Броуди, поглядев на небо, решил, что гроза начнется часа через три-четыре, не раньше. Духота стояла невыносимая. Дождь пришелся бы сейчас очень кстати.
Подойдя к перекрестку, Броуди невольно замедлил шаг. Он теперь редко бывал во Французском квартале. Ему до сих пор было больно думать об Адриенне, проходить мимо тех мест, где они когда-то встречались, и вспоминать ее улыбку, ее сияющие глаза. Хотя после гибели Доминика прошел год, боль не утихала. Казалось, все случилось вчера.
Слепой скрипач, как обычно, стоял на углу. Броуди замер, не сразу решившись подойти к старику, который столько раз передавал ему записки от любимой. Донован боялся, что не удержится и начнет расспрашивать о ней. Но потом напомнил себе: «Кресент Лайн» грозит беда, и он должен думать прежде всего о ее спасении.
Приблизившись к скрипачу, Бруди бросил в его шляпу серебряный доллар.
– Как поживаешь, Кадо?
Старик узнал его голос и прекратил играть. Раньше он себе такого не позволял. А потом… потом Кадо нагнулся, выудил из шляпы доллар и протянул
– Ваши деньги мне больше не нужны, мишье Донован.
– Ты рехнулся, Кадо? Что ты несешь?
– Возьмите деньги и уходите. Оставьте старого Кадо в покое, – громко заявил старик.
Броуди чуть было не врезал кулаком по надменному лицу негра.
– И ты теперь против меня, Кадо? – с горечью произнес он, выхватил из руки скрипача монетку и бросил ее в канаву.
Но в самый последний момент, уже поворачиваясь к Кадо спиной, вдруг услышал заговорщический шепот:
– Приходите в четыре к сапожнику на Дюмейн.
На улице Дюмейн была только одна сапожная мастерская, да и та больше напоминала крысиную нору. Ровно в четыре Броуди уже стоял на пороге мастерской.
Чернокожий сапожник, сидевший на табурете, поднял голову, опасливо покосился на улицу и кивком указал Броуди на занавеску, прикрывающую дверь в еще одну комнату.
Приблизившись к занавеске, Броуди услышал голос Кадо:
– Мишье Донован, справа от вас лежат ботинки. Притворитесь, будто вы их рассматриваете, и не подавайте виду, что вы меня слышите. За нами следят.
Броуди послушно взял в руки выставленную на прилавке обувь.
– Что происходит, Кадо?
– У вас есть враг, – последовал тихий ответ. – Я ждал, что вы рано или поздно придете к старому Кадо. Поэтому давно навострил уши. Знайте же, по городу разнесся слух: тот, кто будет иметь с вами дело, может поставить на себе крест.
– Кто распространяет такие слухи? – Ногти Броуди впились в мягкую кожу ботинка.
– А вы не догадываетесь?
– Догадываюсь.
– Если ваше подозрение пало на Эмиля Жардина, то вы совершенно правы, – сказал Кадо.
Броуди выругался.
– Нечистого лучше не поминать. И без него дело худо, – продолжал старик. – Поговаривают, будто Жардин скупает ваши долговые расписки и потом предъявит вам громадный счет.
Броуди поник головой. Коли так, его песенка спета.
– А все из-за этой проклятой пули!
– Скажу вам больше, мишье Донован. Старик ненавидит вас не только за убийство внука.
Да, он не может простить ему и тайных свиданий с Адриенной… Броуди похолодел от ужаса, но не подал виду.
Кадо снова заговорил:
– В феврале они привезли из Франции грудного младенца. Говорят, малыш – круглый сирота.
– Да, я слышал, – равнодушно кивнул Броуди.
– А слуги уверяют, что мисс Адриенна любит малютку как собственного сына, – заявил Кадо и, помолчав, прибавил: – Негры говорят, у него рыжие волосы. Темно-рыжие, как у вас, мишье Донован.
Тут уж Броуди не выдержал и, откинув занавеску, схватил слепца за грудки.
– Что ты несешь? Говори прямо: он мой сын?
– Этого никто точно не знает, кроме мисс Адриенны, ее тетки и старого Эмиля. Хотя злые языки утверждают, будто бы мисс Адриенне перед отъездом нездоровилось. Но доподлинно ничего не известно, потому что все рабы, которых они брали с собой во Францию, получили вольную и остались за границей. Говорят, Эмиль распорядился оставить их там во избежание сплетен. Ну и потом… откуда у малыша рыжие волосы? Среди Жардинов рыжих отродясь не было. Значит, это в отца. Так, во всяком случае, кажется старому Кадо.