Маски
Шрифт:
Они же стояли, как мертвые; не подошли, потому что его как и не было: дергались губы одни.
И пошли к Непещевичу: посовещаться:
– Он просит воды; не послать ли за доктором?
– Только натерпитесь муки вы с ним, – Непещевич советовал, – лучше оставьте его.
В половине второго вскричал:
– Приближается.
Выкинулся в коридор.
И пустой коридор огласился, как рукоплесканием, шлепами ботиков под потолок, возвещающих —
– о прохожденьи вселенной сквозь место, где гибла другая
____________________
Это в светлостеклянных, раздавшихся шире и выше пустых коридорах, с портала (парламента точно), под выгибом свода, между двух колонн облицованных —
– топал —
– профессор Коробкин —
– в облезлых, медвежьих мехах, наставляяся котиком, как клобуком, на Мандро, бросив руку вперед, —
– держа вспыхнувший диск в позе дискометателя: это был – отблеск!
Он шапку сорвал; и остался в своей седине, точно в шлеме гребнистом; рука показалась огромной, как хобот, в прорезе осолнечном; корпусом еле дотягиваясь до руки, он бежал за рукой бородой освещенной, как будто светильню держа и боясь ее выронить.
Бег этот, вляпанный в уши, – сотряс; и отпрянул Манд, ро, не узнавший профессора: – тот ведь был – темный двуглазый, с каштановою бородою, с налитыми лукавством щеками; а этот – седой и худой, с прощербленным лицом, перестроенным силой, переосвещенный; вишневого цвета вцарапанный в шрам; коленкоровочерный квадратец на глазике; – нос, окрыленный бровями, как кариатида, поддерживал крутой лоб, на котором морщины, схватясь, быстро сделали: – «же», «и», «з», «н»!
____________________
Отпечаток в глазу дольше держится в миг потрясенья; светящийся контур от ели, торчащей вершиною в небе, когда перебросите глаз, точно с ели снятой, вырезается в небе; в минуты волнения – контур отчетливей.
Это доказано Гете.
Мандро, потрясенный все эти последние дни до развала мозгов и составом, увидел вокруг головы – световую, вторую, огромную, ширившуюся; прижатый к стене, он закрылся рукою; сквозь пальцы увидел: стен не было; был – дым из глаз (очки черные портили зрение); и, как оптическая аберрация, вляпанная в горизонт: фотосфера – – огромной, безлицой главы, напечатанной, как на пластинке, —
– из дикой вселенной, в тот миг просекающей: нашу вселенную!
В корне взять
В то же мгновение локоть толкнул со спины.
И – профессор, приземистый, крепенький, быстренький, видясь заплатой, пылинкою каждой, морщинкою каждой, прорявкал:
– Ах – да-с: виноват-с!
И пронесся: на двери в двенадцатый номер; на номер двенадцатый выпятил нос; и отчетливо тяпнул:
– А-с?
– Рядом! —
«Дом» – точно пощечиной эхо отляпало в ухо!
Профессор, увидев Мандро и его не узнав, подсигнул:
– Извините, пожалуйста, – это…?
И
В двенадцатом тоже услышали; нос показался оттуда.
Мандро, за профессором в номер влетев, ключом щелкнул; им в спину шесть пяток прощелкало: по коридору, – к тринадцатому.
И тут скинулись, точно наушники, уши: с ушей; катарактами спали два глаза: с глаз; а обертоны, слагавшие звук диких воплей, изведанный, странно кивнули из «в корне взять», и «извините, пожалуйста», как роковое, ужасное: —
– 3-д-раа-в-с-т-в-у-й!
Видно, в спине у Мандро скрыто память сидела; нашептывая – в тридцать месяцев —
– о, —
– капли красные: капали!
Тут и орнуло, с Мандро: из Мандро:
– А!
– Узнал!
Голос недр:
– Поднимите мне веко!
И тут же, – как бы вперерез, – как навстречу, – открытие, точно не нашей вселенной: на этой планете лишь двое тот опыт несут; стало быть: только двое друг другу сумеют сказать нечто новое – о таком опыте; о, только двое, включенные в эту тюрьму, понимают друг друга; и – стало быть, – тянутся, точно железо, к магниту меж ними!
О, в невыносимости наглой почти до преступности встрече, ломающей все загражденья морали, возможной в условиях двух сумасшествий, —
– у двух сумасшедших, —
– вскричало в Мандро точно горло гиганта, уже безголового, сбрасывая черепную коробку, скатившуюся, как парик, им повешенный на канделябрину:
– Вот… собеседник – пришел!
В токе молнии, рвавшей палимые нервы с ушей и до пяток в одну миллионную долю секунды, мелькнуло: и трясом, и перескаканьем с предмета к предмету: – парик, челюсть и бриллиантин; а за ширмой, с постели, – «дессу» де-Лебрейльки!
И – как два потока, два ветра: сквозь ветры.
Один поток: как расширение газов, сорвавшее череп, как клапан котла, – расширенье в пределы, где нет притяжений, куда не додернуться гостю железному.
Другой поток: удар болида по черепу: из бездны звездной ядра с распахнувшейся дверью кабины, откуда профессор Коробкин с «пожалуйте-с, милости просим» – выскакивает; а Мандро на него головную дыру разевая, как широкоротая рыба, на берегу бьющаяся и в задохе просящая, чтобы ее в воду бросили.
Так запросилось в Мандро из «мандры» что-то с ним на словах, своих собственных, бросивши на берегу смрадный труп, по воде —
– на словах —
– побежать —
– с этим: к этому!
Только ему, только это в пригоршне снести; и в пригоршню принять из ладони —
– то, —
– что этот даст!
____________________
И ольными ногами, с подкидом и топом почти что копыт, перебросилось к двери в двенадцатый номер, чтоб выбросить дверь, вырвать ключ, от Лебрейль, им замкнуться: от мира.