Маски
Шрифт:
Нет!
Уверяла себя, что верна Николаше.
С мамусей прощаясь, мамусе она говорила какие-то трезвости, ластясь прищуром на все.
Домна Львовна вязала чулок:
– То-то будут жалеть на дворе; ты – любимочка ведь у собачек, мальчишек…
И —
– знала: —
– у «гулек»!.
____________________
– Мелькунья!
Старушка, качаясь, на кухню пошла, проводив Серафиму; а ложкой махала она Мелитише:
– Да, – мал малышеныш…
– Любуется, барыня, – солнышком,
– Самую малость показывает, – Домна Львовна грозила ей ложкой своей, – от великого, что в ней творится!
– Уж, – иий… – Мелитиша отмахивалась. – Ее знаю: слова – пятачки; рассужденья – рубли…
– А сердечко – червонец, – ей ложкою в лоб Домна Львовна.
– Дарит свою милость; – прихныкивала Мелитиша, – а – как-с? Без огляду!
И бабочка каряя бархатцем —
– перемелькнула —
– под лампою.
____________________
Бурею ринулась в бурю.
В глазах – совершенство; во рту – милость миру; и белые веи на щечке огонь раздували; на муфту – звездинки.
Звездинка лизнула под носиком.
Снежные гущи посыпали пуще; и – нет – не видать; лишь блеснули и сгинули искры из искр – не глаза!
Да серебряной лютней морочила пырснь.
Саламандровый Барс
Выключатели щелкали; планиметрические коридоры бледнели; и блеск электрических лампочек злился.
Профессор —
– седатый, усатый, бровастый, брадастый —
– бродил коридорами.
Ждал Серафиму, вздираясь усами на блеск электрических лампочек.
Плечи прижались к ушам: одно выше другого; с лопаткою сросся большой головой; с поясницей – ногами; качался лопатками вместе с качанием лба; серебрел бородою; оглаживал бороду, с черных морщин отрясая блиставшие мысли.
А издали виделась комната: склянки, пробирки, анализы, записки; там – Плечепляткин; студент.
И оттуда дежурная фартучком белым мигнула; и – скрылась.
Туда оттопатывала.
Точно давно не имея пристанища, странствовал он, разлетаясь халатом, с которого оранжеватые, белые и терракото-карие пятна на кубовом и голубом разбросались.
Он думал о том, что открылось ему, как другому, и что, Как другому, себе самому пересказывал; глаз разгорался, как дальний костер из-за дыма.
А там —
– из палаты в палату, —
– став в пары, халаты прошли, предводимые Тер-Препопанцем, врачом, ординатором, дядькою, профиль Тиглавата-Палассера долу клонившим.
И – кто-то оттуда шептал; и – показывал:
– Он – стоголовою, брат, головою мозгует.
– Губою губернии пишет!
____________________
Он помнил, пропятяся носом, – что именно?
– Каппу, звезду? – нос, как муха, выюркивал.
– Математическую, – чорт, механику?
Нос
– Сколько же было открытий?
– Одно?
– Или – два?
Он с отшибленной памятью, паветром схваченный, жил.
– Или ж, – нос закатил он в зенит, – наша память не оттиск сознания, а – результат, познавательный-с!
Нос говорил, как конец с бесконечностью, жары выпыхивая.
В бесконечности планиметрических стен саламандрою пестрой на фоне каемочки синей выблещивал.
Вдруг:
– Поздравляю вас!
Кто?
Пертопаткин.
– А что?
– Уезжаете?
– Это еще – в корне взять…
– Ах, оставьте, пожалуйста: следует, знаете ли, павианам иным показать, извините, пожалуйста, нечто под нос, и вы – мужественно показали; от всех – вам спасибо!
Кондратий Петрович вспотевшими пальцами руку горячую тискал; но кто-то взорал в отдалении:
– Не скальпируйте меня!
– Полюбуйтесь же, что происходит под игом тирана.
И – нет Пертопаткина: блеск электрических лампочек: шаг – громко щелкает.
____________________
Помнишь не то, что случалось, а то, что – случилось бы, носом, как цветик невидимый, нюхал.
Ресницы прищурил на блеск электрической лампочки; луч золотой, встав в ресницы его, распустил ясный хвост, как павлин; глаз открыл; и – павлин улетел из ресниц.
– Дело ясное, – он показал себе точечку в воздухе, – памятно то, чего не было
Целился носом на точечку.
– Воспоминание-с воспламененное в совесть сознания, – повесть!
И точечку взял двумя пальцами; точно пылинку, разглядывал.
– В корне взять: вспомнить – во всем измениться, чтоб косную память утратить!
| И точечку бросил, закинувши нос; точки – не было: перекрещение воображаемых линий она!
На скрещении двух коридоров стоял с разрезалкою, точно с зажженною свечкой, плеснувши полой, на которой малиновые, темно-карие, синие и терракотовые перетеры, серея износом, всплеснулись, когда перед воображаемой точкою, ставшей профессором, в точке, такой же, всплеснув желто-серым халатом, Хампауэр Иван, с костылей своих свесился:
– Очень жалею я вас, потому что меня, – и тут руку с гнилою картошкой, которую грыз, с костыля в потолок, – вы лишаетесь!
Желтую спину подставил; вскомчил седину, костыли гулко тукали за поворотом.
Профессор же носом, которым кончалось лицо, показал с сожаленьем, добрело лицо, утопающее в бороде, успокоен-но доброй, серебряной, мягко спадающей в кубовые, в желто-красные пятна; казался седой саламандрою; крупный, стенающий воздухом, нос защищался усами.
И вдруг, точно барсы, усы полетели прыжками, почуя добычу.