Масоны
Шрифт:
– Конечно, придумал!
– отвечал, нисколько не стесняясь, Калмык. Вольно тебе играть со мной; я этим шариком еще когда гардемарином был, всех кадет обыгрывал, - меня за это чуть из корпуса не выгнали!
– Понимаю теперь, понимаю!
– говорил Феодосий Гаврилыч, глубокомысленно качая головой.
– Однако соловья баснями не кормят, - ты помнишь, я думаю, стих Грибоедова: "Княгиня, карточный должок!"
– Очень хорошо помню, и вот этот долг!
– сказал Феодосий Гаврилыч и, вынув из бокового кармана своего чепана заранее приготовленную тысячу, подал ее Янгуржееву, который после того, поклонившись всем общим поклоном и проговорив на французском
Его поспешил нагнать на лестнице князь Индобский и, почти униженно отрекомендовавшись, начал просить позволения явиться к нему. Янгуржеев выслушал его с холодным полувниманием, как слушают обыкновенно министры своих просителей, и, ничего в ответ определенного ему не сказав, стал спускаться с лестницы, а экс-предводитель возвратился на антресоли. В конце лестницы Янгуржеева догнал Лябьев.
– К тебе не приезжать сегодня?
– спросил он.
– Нет, никого порядочного не будет! А что это за князь такой, который давеча подскакивал к тебе?
– проговорил Янгуржеев.
– Это наш губернский предводитель.
– Богат?
– Должно быть, особенно если судить по образу его жизни.
– Жаль, я этого не предполагал, - произнес Янгуржеев, как бы что-то соображая, и, проходя затем через залу, слегка мотнул головой все еще сидевшей там Аграфене Васильевне.
Та позеленела даже при виде его.
– Сколько мой старый-то дурак проиграл?
– спросила она Лябьева и Углакова, когда те сошли вниз.
– Тысячу рублей всего!
– отвечал ей последний.
– Тетенька, не споете ли еще чего-нибудь?
– прибавил он почти умоляющим голосом.
– Нет, - отвечала Аграфена Васильевна, отрицательно мотнув головой, очень я зла на этого Калмыка, так бы, кажись, и вцепилась ему в волосы; прошел тут мимо, еле башкой мотнул мне... Я когда-нибудь, матерь божия, наплюю ему в глаза; не побоюсь, что он барин; он хуже всякого нашего брата цыгана, которые вон на Живодерке лошадьми господ обманывают!
Видя, что тетенька была в очень дурном расположении духа, молодые люди стали с ней прощаться, то есть целоваться в губы, причем она, перекрестив Лябьева, сказала:
– Ну, да благословит тебя бог, мой соловушко!
– Благословите и меня, тетенька!
– просил Углаков.
– Ты-то еще что?.. Чертеночек только! Хоть тоже, храни и тебя спаситель!
Все эти слова Аграфена Васильевна произнесла с некоторой торжественностью, как будто бы, по обычаю своих соплеменниц, она что-то такое прорекала обоим гостям своим.
Когда Лябьев и Углаков уселись в сани, то первый сказал:
– Хочешь у меня отобедать?
– А что у тебя такое сегодня?
– спросил с любопытством последний.
– Ничего особенного!.. У нас обедает Марфина!
– Марфина у вас обедает?..
– повторил уже с разгоревшимися глазами Углаков.
– В таком случае я очень рад!
– Вот видишь, как я угадал твое желание!
– произнес опять-таки с своей горькой улыбкой Лябьев, хотя, правду говоря, он пригласил Углакова вовсе не для удовольствия того, но дабы на первых порах спрятаться, так сказать, за него от откровенных объяснений с женой касательно не дома проведенной ночи; хотя Муза при такого рода объяснениях всегда была очень кротка, но эта-то покорность жены еще более терзала Лябьева, чем терзал бы его гнев ее.
– И приволокнись, если хочешь, за Марфиной, освежи немного ее богомольную душу!
– продолжал он, как бы желая, чтобы весь мир сбился с панталыку.
II
Квартира Лябьевых
В то утро, которое я перед сим описывал, в наугольной на диване перед столиком из черного дерева с золотой инкрустацией сидели Муза Николаевна и Сусанна Николаевна. Последняя только что приехала к сестре и не успела еще снять шляпки из темного крепа, убранной ветками акации и наклоненной несколько на глаза; платье на Сусанне Николаевне было бархатное с разрезными рукавами. По приезде в Москву Егор Егорыч настоял, чтобы она сделала себе весь туалет заново, доказывая, что молодые женщины должны любить наряды, так как этого требует в каждом человеке чувство изящного. Говоря это, Егор Егорыч не договаривал всего. Ему самому было очень приятно, когда, например, Сусанна Николаевна пришла к нему показаться в настоящем своем костюме, в котором она была действительно очень красива: ее идеальное лицо с течением лет заметно оземнилось; прежняя девичья и довольно плоская грудь Сусанны Николаевны развилась и пополнела, но стройность стана при этом нисколько не утратилась; бледные и суховатые губы ее стали более розовыми и сочными. Изменилась, в свою очередь, и Муза Николаевна, но только в противную сторону, так что, несмотря на щеголеватое домашнее платье, она казалась по крайней мере лет на пять старше Сусанны Николаевны, и главным образом у нее подурнел цвет лица, который сделался как бы у англичанки, пьющей портер: красный и с небольшими угрями; веки у Музы Николаевны были тоже такие, словно бы она недавно плакала, и одни только ее прекрасные рыжовские глаза говорили, что это была все та же музыкантша-поэтесса.
– Отчего же Егор Егорыч не приехал к нам обедать? Как ему не грех? говорила Муза Николаевна.
– Он прихворнул сегодня, и очень даже, - отвечала Сусанна Николаевна.
– Чем?
– спросила Муза Николаевна.
– Да как тебе сказать?.. После смерти Валерьяна с ним часто случаются разные припадки, а сегодня даже я хотела не ехать к тебе и остаться с ним; но к нему приехал его друг Углаков, и Егор Егорыч сам уж насильно меня услал.
С этими словами Сусанна Николаевна встала и сняла свою шляпку, причем оказалось, что бывшая тогда в моде прическа, закрывавшая волосами уши и с виднеющимися сзади небольшими локончиками, очень к ней шла.
– Ну, а ты как? Здорова?
– продолжала она, снова садясь около сестры и ласково беря ее за руку.
– Ты взгляни на меня! Разве можно с таким цветом лица быть здоровою?! отвечала, грустно усмехнувшись, Муза Николаевна.
– Отчего же это и когда с тобой случилось?
– После первых же моих неблагополучных родов.
– Но ты и потом еще неблагополучно родила?
– И потом.
– А это отчего же? Как объясняют доктора?
– Они говорят, что это происходит от моих душевных волнений.