Масоны

Писемский Алексей Феофилактович

– Ваше высокопревосходительство!
– начал Дрыгин тоном благородного негодования.
– Если бы я был не человек, а свинья, и уничтожил бы в продолжение нескольких часов целый ушат капусты, то умер бы, а я еще жив!

Сенатор покраснел.

– Почему же на вас такой извет?
– сказал он, стараясь не утратить некоторой строгости.

– Деревня Ветриха, как, может быть, небезызвестно вашему высокопревосходительству, принадлежит губернскому предводителю, который давно мой гонитель...

Проговорив это, Дрыгин почтительно склонил перед сенатором голову.

Здесь я, впрочем, по беспристрастию историка, должен объяснить, что, конечно, заседатель не съел в один обед целого ушата капусты, но, попробовав

ее и найдя очень вкусною, велел поставить себе в сани весь ушат и свез его своей жене - большой хозяйке.

– А между тем, ваше высокопревосходительство, - продолжал Дрыгин с тем же оттенком благородного негодования, - за эту клевету на меня я отозван от службы и, будучи отцом семейства, оставлен без куска хлеба.

Сенатор взглянул на своего правителя.

– Отозван-с!
– подтвердил тот, угадав взгляд начальника.

– Вы можете отправляться к вашей должности!
– отнесся сенатор к Дрыгину, который вспыхнул даже от радости.

– Ваше высокопревосходительство!
– начал он, прижимая руку к сердцу, но более того ничего не мог высказать, а только, сморгнув навернувшиеся на глазах его слезы, поклонился и вышел.

Сенатор остался совсем взбудораженный.

– Я теперь припоминаю, что я отозвал этого несчастного по просьбе губернского предводителя!
– признался он своему правителю.

– Может быть-с!
– отозвался тот уклончиво.

– Непременно со слов Крапчика!
– подхватил сенатор.
– Он, я вам говорю, какой-то злой дух для меня!.. Все, что он мне ни посоветовал, во всем я оказываюсь глупцом!.. Я велю, наконец, не пускать его к себе.

Правитель дел потупился, заранее уверенный, что если бы Крапчик сию же минуту к графу приехал, то тот принял бы его только что не с распростертыми объятиями: очень опытный во всех мелких чиновничьих интригах, Звездкин не вполне понимал гладко стелющую манеру обхождения, которой держался его начальник.

Покончив с заседателем, сенатор хотел было опять приступить к слушанию дела, но в это время вошел в кабинет молодой человек, очень благообразный из себя, франтоватый и привезенный сенатором из Петербурга в числе своих канцелярских чиновников. Молодой человек этот был в тот день дежурным.

– Excellence, madame Klavsky est venue vous cher-cher et vous engage de faire une promenade! [140]– доложил он, грассируя несколько голосом.

– Tout de suite, mon cher!.. Dites a madame que je suis a elle dans un instant!.. [141]– воскликнул радостно сенатор и с несвойственною старикам поспешностью побежал в гардеробную изменить несколько свой туалет.

140

Ваше высокопревосходительство, мадам Клавская заехала за вами и предлагает вам прогуляться! (франц.).

141

Сейчас, мой милый!.. Скажите мадам, что через минуту я в ее распоряжении! (франц.).

VI

М-me Клавская в это время, вся в соболях и во всем величии своей полноватой красоты, сидела очень спокойно в парных санях, которые стояли у сенаторского подъезда. Ченцов давно еще сочинил про нее такого рода стихотворение:

Madame Клавская бабица Вальсирует на заказ И, как юная вдовица, Ищет мужа среди нас; Но мы знаем себе цену И боимся ее плену.

Клавская действительно прежде ужасно кокетничала с молодыми людьми, но последнее

время вдруг перестала совершенно обращать на них внимание; кроме того, и во внешней ее обстановке произошла большая перемена: прежде она обыкновенно выезжала в общество с кем-нибудь из своих родных или знакомых, в туалете, хоть и кокетливом, но очень небогатом, а теперь, напротив, что ни бал, то на ней было новое и дорогое платье; каждое утро она каталась в своем собственном экипаже на паре серых с яблоками жеребцов, с кучером, кафтан которого кругом был опушен котиком. Все это некоторые объясняли прямым источником из кармана сенатора, а другие - тем, что к m-me Клавской одновременно со Звездкиным стали забегать разные чиновники, которым угрожала опасность по ревизии; но, как бы то ни было, в одном только никто не сомневался: что граф был от нее без ума.

– Madame, me parmettrez vous de prendre place aupres de vous? [142] говорил он почти раболепным голосом, выбежав к ней в настоящее утро на рундучок своего крыльца.

– Pourquoi pas [143] , - отвечала ему ужаснейшим прононсом Клавская и пододвинулась к одной стороне саней.

Сенатор сел с ней рядом, и лошади понесли их по гладким улицам губернского города. Когда они проезжали невдалеке от губернаторского дома, то Клавская, все время закрывавшая себе муфтой лицо от холода, проговорила негромко:

142

Мадам, вы позволите мне занять место возле вас? (франц.).

143

Почему же нет (франц.).

– Заедемте, пожалуйста, к дяде позавтракать!.. Он очень, бедный, расстроен и будет утешен вашим визитом... Повар у него отличный!

Сенатор на первых порах поморщился немного.

– Я очень уважаю вашего дядю, и мне от души его жаль, но заезжать к нему, comprenez vous [144] ... Он губернатор здешний, я - ревизующий сенатор.

Говоря это, он, кажется, трепетал от страха, чтобы не рассердить очень своим отказом Клавскую.

– Полноте, что за мелочи!
– возразила она ему убеждающим и нежным тоном.
– Кого и чего вы опасаетесь? Если не для дяди, так для меня заедемте к нему, - я есть хочу!

144

видите ли... (франц.).

– Извольте, извольте!..
– не выдержал долее граф.
– Я для вас готов быть у старика... Он, я знаю, не так виноват, как говорят про него враги его.

– Ах, он ангел!
– воскликнула Клавская.
– И если за что страдает, так за доброту свою!..
– присовокупила она и остановила муфтой кучера у губернаторского подъезда.

Сенатор выскочил из саней первый, и в то время, как он подавал руку Клавской, чтобы высадить ее, мимо них пронесся на своей тройке Марфин и сделал вид, что он не видал ни сенатора, ни Клавской. Те тоже как будто бы не заметили его.

Егор Егорыч, чтобы размыкать гложущую его тоску, обскакал почти весь город и теперь ехал домой; но тут вдруг переменил намерение и велел кучеру везти себя к губернскому предводителю, с которым ему главным образом желалось поделиться снова вспыхнувшим в его сердце гневом. Услыхав от лакея, что Крапчик был еще в спальне, Егор Егорыч не стеснился этим и направился туда. Губернский предводитель в это время, сидя перед своей конторкой, сводил итоги расходам по вчерашнему балу и был, видимо, не в духе: расходов насчитывалось более чем на три тысячи. Марфин влетел к нему, по обыкновению, вихрем, так что губернский предводитель немножко даже вздрогнул.