Масоны

Писемский Алексей Феофилактович

– Ну-с, теперь вы можете рассказывать вашу новость, - объявила она, заметив, что камер-юнкер удовлетворил первому чувству голода.

– Новость эта...
– начал он, - но я боюсь, чтобы она не расстроила вашего аппетита...

– Почему она расстроит?
– спросила Екатерина Петровна, не зная, как принять слова своего гостя, за шутку или за серьезное.

– Потому что она касается вашего мужа, - отвечал камер-юнкер.

– Разве он еще что-нибудь против меня затевает?
– проговорила торопливо Екатерина Петровна.

– Нисколько!
– поспешил ее успокоить камер-юнкер.
–

Совершенно наоборот: ему нечто угрожает.

– Что такое?
– поинтересовалась Екатерина Петровна уж только из любопытства.

– А такое, что он, - принялся рассказывать камер-юнкер, - по своему делу подобрал было каких-то ложных свидетелей, из числа которых один пьяный отставной поручик сегодня заявил генерал-губернатору, что он был уговорен и подкуплен вашим мужем показать, что он когда-то знал господина Тулузова и знал под этой самой фамилией.

Екатерина Петровна, если только помнит читатель, понимала в служебных делах более, чем другие дамы ее времени.

– Скажите, пожалуйста, - произнесла она протяжно, - это, однако, очень важное обвинение на Тулузова.

– Весьма, и если только его будут судить настоящим образом, так он, пожалуй, по Владимирке укатит.

– То есть туда, в Сибирь?
– спросила Екатерина Петровна, махнув рукой на восток.

– Туда, и тогда вы действительно останетесь вдовой.

– Почему же я тогда вдовой останусь?
– воскликнула Екатерина Петровна.

– Вследствие того, что Тулузов, вероятно, будет лишен всех прав состояния; значит, и брак ваш нарушится.

– Да, вот что!.. Но, впрочем, для меня это все равно; у меня никаких браков ни с мужем и ни с кем бы ни было не будет больше в жизни.

– Это ради чего?
– спросил камер-юнкер.

– Ради того, - сказала Екатерина Петровна, - что теперь я уже хорошо знаю мужчин и шейку свою под их ярмо больше подставлять не хочу.

Камер-юнкера, по-видимому, при этом немного передернуло, что, впрочем, он постарался скрыть и продолжал:

– Для Тулузова хуже всего то, что он - я не знаю, известно ли вам это, - держался на высоте своего странного величия исключительно благосклонностию к нему нашего добрейшего и благороднейшего князя, который, наконец, понял его и, как мне рассказывал управляющий канцелярией, приказал дело господина Тулузова, которое хотели было выцарапать из ваших мест, не требовать, потому что князю даже от министра по этому делу последовало весьма колкого свойства предложение.

– Да, действительно, это новость весьма неожиданная, - произнесла Екатерина Петровна, - но она нисколько не расстроила моего аппетита и не могла его расстроить.

– Вы это правду говорите?
– спросил ее камер-юнкер, устремляя нежно-масленый взгляд на Екатерину Петровну.

– Совершенную правду!
– воскликнула она, кидая, в свою очередь, на него свой жгучий взор.

Это они говорили, уже переходя из столовой в гостиную, в которой стоял самый покойный и манящий к себе турецкий диван, на каковой хозяйка и гость опустились, или, точнее сказать, полуприлегли, и камер-юнкер обнял было тучный стан Екатерины Петровны, чтобы приблизить к себе ее набеленное лицо и напечатлеть на нем поцелуй, но Екатерина Петровна, услыхав в это мгновение какой-то шум в зале, поспешила

отстраниться от своего собеседника и даже пересесть на другой диван, а камер-юнкер, думая, что это сам Тулузов идет, побледнел и в струнку вытянулся на диване; но вошел пока еще только лакей и доложил Екатерине Петровне, что какой-то молодой господин по фамилии Углаков желает ее видеть.

– Но кто он такой?.. Я его не знаю... Connaissez vous се monsieur? [195] отнеслась она к камер-юнкеру.

– Mais oui!.. [196] Разве вы не знакомы еще с monsieur Углаковым?.. C'est l'enfant terrible de Moscou [197] .

– В таком случае я не приму его; я боюсь нынче всяких enfants terribles.

– Нет, примите!
– возразил ей камер-юнкер.
– Это добрейший и прелестный мальчик.

195

Знаете вы этого господина? (франц.).

196

Ну, конечно! (франц.).

197

Это баловень всей Москвы (франц.).

Екатерина Петровна разрешила лакею принять нежданного гостя.

Пьер почти вбежал в гостиную Екатерины Петровны. Он был еще в военном вицмундире и худ донельзя.

– Pardon, madame, что я вас беспокою...
– заговорил он и, тут же увидав камер-юнкера и наскоро проговорив ему: - Здравствуй!
– снова обратился к Екатерине Петровне: - У меня есть к вам, madame Тулузова, большая просьба: я вчера только возвратился в Москву и ищу одних моих знакомых, - vous les connaissez, [198]– Марфины?..

198

вы их знаете (франц.).

– Да, знаю, - отвечала Екатерина Петровна.

– Ах, как я счастлив! Где они, скажите?.. Я сегодня заезжал к ним на квартиру, но там их я не нашел и никого, чтобы добиться, куда они уехали; потом заехал к одной моей знакомой сенаторше, Аграфене Васильевне, и та мне сказала, что она не знает даже об отъезде Марфиных.

– Они, может быть, уехали в Петербург, - проговорила Екатерина Петровна.

– Нет, не в Петербург!
– воскликнул, топнув даже ногой, Углаков.
– Я сам только что из Петербурга и там бы разыскал их на дне морском.

– В таком случае они, вероятно, уехали в именье свое, - объяснила Екатерина Петровна.

– А в какое именье, как это угадать? У них, по словам моего отца, много имений!
– говорил почти с отчаянием Углаков.

– Если они уехали, так, конечно, в главное свое имение, в Кузьмищево, объяснила Екатерина Петровна.

– А вы знаете, где это Кузьмищево?
– спросил Углаков.

– Как же мне не знать, когда я несколько раз бывала в нем!

Адрес дайте мне, chere madame!.. Умоляю вас, адрес!
– вопиял Углаков.