Масоны
Шрифт:
– Я слышал, - продолжал камер-юнкер, - что вы по доброте вашей ссужаете деньгами людей, которые желают занять их.
– Да, это правда, - не отвергнула Миропа Дмитриевна, - но прежде всего мне желательно вам сказать, что я хоть и женщина, но привыкла делать эти дела аккуратно и осмотрительно, а потому даю деньги под крепостные заемные письма, проценты обыкновенно беру вперед и, в случае неуплаты в срок капитала, немедленно подаю ко взысканию, и тут уж мой должник меня не упросит никакими отговорками и извинениями!
–
– Двадцать пять копеек с рубля в год!
– объявила Миропа Дмитриевна.
– Процент почти обыкновенный, - отозвался камер-юнкер, слегка, впрочем, пожав плечами, - и я согласен платить такой.
– Позвольте-с, это еще не все, - остановила его Миропа Дмитриевна.
– Я всегда требую, чтобы был поручитель.
Последнее условие, по-видимому, сильно смутило камер-юнкера.
– Вы поручителя желаете?
– переспросил он.
– Да, - отвечала Миропа Дмитриевна.
Камер-юнкер некоторое время как бы придумывал.
– Конечно, - начал он.
– Я мог бы найти поручителя, но тут вот какое обстоятельство замешалось: заем этот я делаю, собственно, для женитьбы на очень богатой невесте, и просить кого-нибудь в поручители из нашего круга значит непременно огласить, что я делаю свадьбу на заемные деньги; но это может обеспокоить невесту и родителей ее, а потому понимаете?..
– Понимаю, только у меня правило не давать без поручительства никому, произнесла совершенно бесстрастным голосом Миропа Дмитриевна.
– Правило ужасное!
– сказал окончательно растерявшийся камер-юнкер. Впрочем, что ж я, и забыл совсем; я сейчас же могу вам представить поручителя!
– воскликнул он, как бы мгновенно оживившись, после чего, побежав на улицу к Максиньке, рассказал ему все, и сей благородный друг ни минуты не поколебался сам предложить себя в поручители. Пожав ему руку с чувством благодарности, камер-юнкер ввел его к Миропе Дмитриевне.
– Это один из наших даровитейших артистов, и он готов быть моим поручителем, - объяснил он той.
– Но какую вам сумму угодно занять у меня?
– спросила Миропа Дмитриевна камер-юнкера.
– Пятнадцать тысяч!
– хватил он.
Миропа Дмитриевна почти испугалась, услыхав такую громадную сумму.
– Это сумма очень большая!
– проговорила она.
– Но чем больше она, тем выгоднее для вас, потому что я буду платить вам двадцать пять процентов, - убеждал ее камер-юнкер.
– Ведь это вы, madame Зудченко, в один год наживете три тысячи семьсот пятьдесят рублей; это жалованье Павла Степаныча Мочалова, - убеждал ее, с своей стороны, Максинька.
– Я не знаю, сколько там ваш Павел Степаныч получает, - ответила ему только что не с презрением Миропа Дмитриевна, - но тут кто же мне поручится, что господин камер-юнкер не умрет?
– Я ручаюсь; а если
– Отец за меня заплатит!
– подхватил камер-юнкер, хоть у него никакого отца не было.
– Отцы редко платят!
– не согласилась с ним Миропа Дмитриевна.
– Но даже если бы я и знала вашего отца, все-таки такую сумму не могу иначе доверить, как под заклад чего-нибудь движимого или недвижимого.
Максинька и камер-юнкер переглянулись между собой.
– Но какую же сумму, - спросил последний, - вы решились бы дать мне под заемное письмо?
Миропа Дмитриевна впала в нерешительность: назначить маленькую сумму было невыгодно, а большую - опасно, и потому, прежде чем объявить определенный ответ, она хотела еще кое-что разузнать и без всякой церемонии спросила камер-юнкера:
– Вы настоящий камер-юнкер или вымышленный?
– Настоящий!
– ответил ей тот, вовсе, кажется, не обидевшись таким вопросом.
– Но как же я могу удостовериться в том?
– допытывалась Миропа Дмитриевна.
– Спросите в месте моего служения!
– объяснил камер-юнкер и подал ей свою карточку, в которой значилось место его служения.
– Да, это мне необходимо сделать, а то, вы знаете, занимая деньги, часто называют себя генералами, сенаторами и камергерами.
– Знаю это я, - воскликнул камер-юнкер, - и даже сам прошу вас справиться и убедиться, что я не лжецаревич!
– Хотя называться лжецаревичем очень опасно!
– заметила ему Миропа Дмитриевна.
– Вероятно!
– согласился камер-юнкер.
– Очень опасно, - повторила Миропа Дмитриевна, - потому что тогда вас по моему иску посадят не в долговое, а в тюрьму!
– Ну, меня не посадят ни в долговое, ни в тюрьму!
– отвечал на это камер-юнкер и засмеялся.
Засмеялся также и Максинька и подтвердил:
– В тюрьму его не посадят.
– Я тоже не думаю того, - согласилась Миропа Дмитриевна.
– Итак, - заключил камер-юнкер, - когда же мне можно явиться к вам за деньгами?
– Послезавтра; завтра я соображу, а послезавтра вы приезжайте ко мне, и мы отправимся в гражданскую палату.
– Но все-таки я не знаю, велика ли будет сумма, которою вы одолжите меня?
– хотел было добиться от нее камер-юнкер.
– И это я могу вам сказать не раньше как послезавтра.
– Ну-с, буду ждать этого блаженного послезавтра!
– проговорил камер-юнкер и, поцеловав у Миропы Дмитриевны ручку, отправился с своим другом в кофейную, где в изъявление своей благодарности угостил своего поручителя отличным завтраком, каковой Максинька съел с аппетитом голодного волка. Миропа же Дмитриевна как сказала, так и сделала: в то же утро она отправилась в место служения камер-юнкера, где ей подтвердили, что он действительно тут служит и что даже представлен в камергеры.