Массажист

Куберский Игорь Юрьевич

– Прости, – сказал я и отрегулировал воду.

Таласса села, нервно вслушиваясь своим лоном в струйки снизу, словно в любой момент от них можно было ждать неприятностей. Я же, завороженный мелькнувшим передо мной экзотическим цветком, похожим на какой-нибудь тотем Вуду, почувствовал, что мое невозмутимо отдыхавшее после свидания с бедной Макси естество наполняется новым желанием. Я взял с полки пузырек с моющим гелем, выдавил тягучую в розовых переливах кляксу на ладонь и со словами «сейчас я тебя помою» продел ее Талассе между ног.

Таласса сделала рефлекторное движение, чтобы оттолкнуть меня, но это был только рефлекс, потому что ее лихорадочно ищущий спасения мозг тут же подавил импульс мышц, и нога ее не разогнулась,

чтобы отправить меня в противоположной переборке. Скованная Таласса все равно имела ноль шансов в противоборстве со мной.

Она стерпела мою руку, прикоснувшуюся к ее промежности – только волоски, как упругие пружинки, щекотнули мою ладонь.

– Ух, какая у тебя пусси! – сказал я, беря в горсть ее пышный тугой бутон.

Негодование, исказившее поначалу точеные черты Талассы, сменилось игрой приветливых нюансов.

– Нравится? – выдавила она из себя, скрывая свои реальные чувства, которые были явно не на моей стороне, что меня только раззадоривало.

– Еще бы! – сказал я. – Честно говоря, у меня еще не было негритянок.

– Я не негритянка, я квартеронка, – сказала она.

– А черные предки откуда?

– С Мадагаскара.

– Я еще не был на Мадагаскаре, – сказал я, осторожно сжимая сдобные доли ее лона и потирая их друг о дружку.

– Вы должны там обязательно побывать, – сказала она, откинув голову, и по ее телу снизу вверх прокатился вздрог, который ей не удалось скрыть.

– Еще не вечер, – сказал я и активно заработал рукой, как будто щупая плотную дорогую ткань перед покупкой.

– Вау, что вы делаете? – скорчилась она, сжав мне бедрами руку.

– Мою твою пусси.

– Я вас не просила.

– Ты сказала, что хочешь ее помыть.

– Но сама...

– Самой у тебя не получится – наручники мешают.

– Ну, так снимите их.

– Это невозможно.

– Если снимете, я возьму ваш член в рот.

– Мне это не обязательно.

– Странный мужчина, – пожала она плечами.

И счет стал один-ноль в мою пользу.

Таласса была умна – она вела себя по обстоятельствам. Она не лезла на рожон и не корчила из себя недотрогу. Она вела себя так, как ведут, когда хотят спасти свою шкуру. Кроме того, она очень мне нравилась – это была моя женщина. Ей только оставалось почувствовать, что именно я ее мужчина. Кстати – о шкуре. Она, то есть кожа, была у Талассы отменная, переливающаяся, блестящая от пота – молочный шоколад, разбавленный сливками, но еще не размешанный ложечкой, с этими текучими переходами от светлого к темному.

Поиграв с ее раздвоившимся бутоном, я медленно ввел в сочное влагалище указательный палец и стал его кончиком оглаживать так называемую «зону G», сразу под лобковой костью, а на клиторе оставил большой палец – одновременная стимуляция двух этих местечек вызывает у любой капризули, будь она даже половой протестанткой, сладострастные спазмы и бурный неконтролируемый оргазм.

– Ууу! – вдруг издала Таласса низкий горловой звук и откинула голову, беззащитно открыв свою длинную сильную шею, с набухшими на ней жилками и жемчужинками пота, скатывающимися в низкий округлый вырез розовой трикотажной рубашки – в ложбинку между еще не тронутых мною грудей.

– Нравится? – спросил я.

– Это ужасно... – пробормотала она, не поднимая головы.

Каждое попадание кончика моего пальца в ее чувствительные точки вызывало у нее это низкое контральтовое «ууу!», в котором звучала темная, еще, может быть, никем не разбуженная африканская стихия, и чем настойчивей становилась моя ласка, тем безумней было эхо Талассы, словно своей пальпацией я впервые обозначал для нее самой параметрию ее эроса. Струи пота бежали по ее шее, в то время как я, обмакнув средний палец в ту же купель, ввел его в тугой анус, таким образом создав трезубец, которым как бы пробовал мою женщину на готовность к самому соитию. Будь у меня борода – я сошел бы за

бузотера Посейдона, своим трезубцем выбивающего из земли живительную влагу источников. Но когда Таласса, по моим наблюдениям, была уже готова разразиться сокрытыми водами, я резко выдернул руку и обмыл пальцы под струйками восходящего душа биде. Таласса с трудом подняла голову и посмотрела на меня. Она была в трансе желания – больше во взгляде не было ничего. Она не знала, что я намереваюсь делать дальше, но и не спрашивала. Моя рука заворожила ее.

– Встань! – велел я, и она медленно поднялась на неслушающихся ногах. Колени ее дрожали. Развернув, я легонько подтолкнул ее в спину к душевой кабине, точнее, выгородке, и, включив душ, пропустил вперед.

– Снимите мне, пожалуйста, рубашку, – сказала Таласса.

– Думаю, обойдемся, – сказал я, потому что для этого пришлось бы снова отстегивать наручники. – Могу снять лифчик, – и, не спрашивая разрешения, я отстегнул крючок на поперечной лямке, лифчик распался, и ее груди вывалились мне в руки двумя спелыми плодами. Я огладил их, покатав между кончиками пальцев тугие набухшие соски, затем взял Талассу за бедра, которые были у нее помускулистей, чем у Макси, и расстегнув на шортах ширинку, достал из плавок свой член. Он был в состоянии полуготовности, и я осторожно провел им по раскрытым в мою сторону розовым ладоням смуглой Талассы, что были схвачены никелированными браслетами, теми самыми, которые шеф пользовал для любовных утех с Макси. Таласса пошевелила пальцами, догадавшись, что от нее требуется, но я не очень-то доверял ей, поэтому сам, не вручая ей свой предмет, водил им по ее ладоням, тут же убирая его, едва ее пальцы делали хватательное движение. Такие вот кошки-мышки. То, что Таласса была готова его схватить, а он, ловкач, ей не давался, возбудило его так, что ему стало больно в смирительной рубашке собственного пещеристого тела – и он теперь рвался из себя, будто обрел собственную душу и не знал, куда ее деть. Я помог ему, введя во врата ада или рая – на створках не было надписи – и замер, трепеща от полноты чувств и готовности тут же излить все темное и высокое, что накопилось во мне, и, может быть, очиститься наконец.

Да, только этого мне и не хватало – такого конфуза я не мог себе позволить. Поэтому я вернул свой предмет в исходное положение и на минуту прищемил пальцами ему головку, а затем для верности придавил еще и точку между анусом и мошонкой в самом корне предмета своей мужской уверенности. Мой член успокоился, чуть потеряв в объеме, зато выиграв в стойкости, и я ввел его обратно в рай-ад, оппозиция которых точно отражала строй чувств и ощущений, пробегавших по моему позвоночнику от крестца до макушки и вылетавших из нее в космос, – строй, в котором притяжение и обожание равнялись отталкиванию и отвращению, оставалось только сделать выбор. Впрочем, если речь обо мне, я его сделал. Теперь я то погружался на всю глубину, возвращаясь лишь наполовину, чтобы создавать в остающемся незанятым внутреннем пространстве Талассы подобие вакуума, отчего у женщин возникает ощущение полета, то начинал делать бедрами вращательные движения, как бы ввинчиваясь в нее и не оставляя таким образом ни кусочка вагины, не обласканного мною.

Я дождался, пока Таласса, стеная и биясь точеными ягодицами в мои бедра, переживет все подробности своего оргазма, чтобы кончить ей вслед, но вдруг почувствовал, что мне это не нужно, – я как бы уже кончил внутри себя и не один раз. Но испытывал я не опустошение, как после эякуляции, а наоборот – подъем энергии, будто мне ввели какой-то наркотик. Я испытывал блаженство и был одновременно готов к подвигам. Жаль, что я не знал своих возможностей раньше, когда занимался дзюдо, а то непременно стал бы чемпионом мира, а не телохранителем, притом – отнюдь не своего тела, а чужого, жалкой шестеркой на раздаче чужих призов, заурядным самцом, способным трахать лишь скованных наручниками баб.