Массажист
Шрифт:
Вид раны меня огорчил – она вспухла, даже на ладонь от пулевого отверстия бледная кожа шефа отливала краснотой и болезненно реагировала на прикосновения. Из отверстия сочилась черная сукровица. Я очистил рану спиртом, потом перекисью, сделал новокаиновую блокаду, и ввел вдоль пулевого отверстия зонд, точнее, обработанный огнем и спиртом шомпол от пистолета, из которого стрелял шеф. Пуля не прощупывалась. Я попытался расширить зону поиска – безрезультатно. Скорее всего, пуля ударилось о ребро и ушла, застряв где-то в мягких тканях – показать ее теперь мог только рентген. Но даже если бы мне удалось нащупать пулю – как бы я ее вытащил? Для этого применяют специальный пинцет, который
Шеф стойко перенес неудачную операцию, впрочем, боль к нему вернулась лишь после того, как кончилось действие новокаина. Он понял и без моих объяснений, что пулю я не нашел, и молчал. В его молчании не было осуждения. Он просто молчал, обдумывая ситуацию.
– Нужно в клинику, – виновато сказал я. – И как можно скорей. Желательно сегодня же оказаться на берегу. Иначе возможны осложнения.
– Да, похоже, осложнений не миновать, – спокойно сказал шеф. – Поскольку нам светит только тюремная клиника. Мне, то есть, не тебе.
– Ну почему, шеф? – возразил я, все еще оглушенный своей неудачей.
Шеф чуть повернул голову в мою сторону – повернуть больше мешала боль – и сказал, глядя в иллюминатор:
– Что, тупильник включаем? Меня, блин, Интерпол ведет. Я в агента попал... тебе мало?
– Может, ничего страшного, шеф? – Я встал перед ним, чтобы ему не нужно было крутить головой.
– Какая разница. Первый раз стрелял в человека... и попал. Форменный абсурд. Я не знал, что это агенты. Они же в штатском. Я думал – обыкновенный рэкет. Один из них что-то крикнул и наставил на меня ствол. А у меня рука была в кармане – я за сигаретами полез. А там пистолет на взводе. Думал, мало ли что... Я из кармана и выстрелил. Само собой получилось. Оба упали на пол, а я побежал. Потом один вскочил и за мной. Уже на пирсе меня зацепил... Потом уже я сообразил, что они из Интерпола – они мне кричали, да я не врубился со страху.
– А Саид?
– Саид их и вызвал. Только его не было – отсиживался где-нибудь за углом... Турок, блин...
– Он все время улыбался, я думал, он – просветленный.
– Он улыбался, потому что такая работа. Он должен вызывать симпатию и доверие. Профи, блин... Обвел нас вокруг пальца, как каких-то навозных дрозофил.
Я хохотнул, будто шеф сказал что-то смешное. На самом деле я искал его прощения.
– Дрозофилы – это плодовые мушки, шеф, очень маленькие.
– Вот именно, очень маленькие...
Я понял, куда клонит шеф – ведь Саида вместе с его яхтой нанимал я. Но как я мог знать?
– Но почему Интерпол, шеф? Кому мы насолили? – Я специально говорил «мы», хотя понимал, что я тут сбоку припека.
– Кому-кому... Почем я знаю. Могу только догадываться.
Чувствуя, что шеф разоткровенничался, я осмелел:
– Ты не звонил первому? – Первым у нас был наш человек в правительстве, заместитель министра.
– Вчера звонил. Секретарша говорит, что болен. А я думаю, что снят. Видимо, оттуда дует. Прокуратура им занимается.
– Это он нам деньги переводил?
Шеф внимательно глянул на меня, словно прикидывая, не взять ли меня в долю, и сказал:
– Живи спокойно, Андрюша...
Я извинился за свою назойливость. На самом деле мне было все равно – что там, наверху. Я просто заговаривал ему зубы, я просто проверял, насколько прочно мое положение, в свете, так сказать, случившегося...
– Да, спокойствие превыше всего... – продолжал шеф, снова глядя в иллюминатор. – Если бы только нас оставили в
– Брось, шеф, – сказал я, – кто мы такие, что бы так уж...
– Вот и мне бы хотелось их в этом убедить. Но это же Европа, Запад, это же не Россия. Там с любым можно договориться, даже с президентом... А тут закон, тут живут по закону. Тут людей-то нет – одни законопослушные зомби.
Помнится, в России шеф разглагольствовал с точностью до наоборот, но, как ни смешно, и то и другое было, пожалуй, верно. Поэтому я молчал.
– Тут, куда бы мы теперь ни плыли, – продолжал шеф, – нас везде ждет Интерпол. И самое лучшее... – он сделал паузу, – самое лучшее вам с Макси меня убить, разделить поровну содержимое сейфа... Вас не тронут, скажете, что шеф остался на берегу...
Говоря всю эту чушь, шеф, на которого находили иногда приступы мазохизма, испытующе смотрел на меня – опять проверял на вшивость. Похоже, ему было действительно плохо.
Я выдержал его взгляд:
– А если связаться с каким-нибудь кораблем, сказать, что тяжелобольной на борту. Или дать SOS.
– Как это сделать, Андрей? Саид нас оставил без связи.
– А ноутбук?
– Им теперь только гвозди забивать.
– Что случилось?
– Винчестер посыпался. Только вчера обнаружил – хотел проверить наши банковские счета.
– Опять Саид?
– Не сомневаюсь...
Да, все так и оказалось. Шеф не преувеличивал. В самом сердце цивилизованного мира, опутанного сетями коммуникаций, мы не могли даже пискнуть о своем бедственном положении.
– Я перебрал все варианты, Андрей. – Когда в разговоре со мной шеф становился серьезен, он то и дело вставлял мое имя. – Перебрал и не нашел ни одного, заслуживающего внимания. Наше дело – труба. Вернее – мое. А вы... Вряд ли вам с Макси светит казенный дом.
Шеф, на самом деле его звали Аркадий, точнее Аркадий Борисович, был всего на пять лет меня старше, но пиетет к нему я питал больший, чем, скажем, мог бы питать к старшему брату. Скорее, я относился к шефу, как к отцу. Мне никогда не приходило в голову его ослушаться. Хотя бы уже потому, что мне нравилось ему подчиняться. Он не давил авторитетом, он – это было очевидно – уважал меня, только через годы после того, как я стал служить у него, я узнал, что он полукровка – мать его была еврейкой. Это выяснилось случайно, когда мне пришлось за двоих заполнять анкеты для поездки заграницу. Потом он во время перелета по маршруту – Петербург – Рим рассказал мне свою историю.
Дед его был расстрелян и свален в общую яму где-то возле Могилева, а бабка погибла в Освенциме, с ней – две ее старшие дочери. Младшая, двухлетняя Фрида, осталась жива – во время облавы ее спрятали у себя соседи-белорусы. После войны ее отдали в детский дом, где она и выросла, а в восемнадцать лет вышла замуж за сорокалетнего вдовца, у которого было трое своих детей. Семья переехала в Великий Новгород, там шеф и родился, русский по отцу, еврей по матери. На свет он появился семимесячным, менее двух килограммов весу, и по приговору врачей был не жилец. Однако выжил, хотя все детство отчаянно болел. Отец его умер, когда мальчику было двенадцать лет – с того дня он стал самостоятельным человеком, закончил техникум, затем Политехнический институт, работал инженером на заводе, производящем монохромные телевизоры, и сколотил там свой первоначальный капитал на продаже неучтенной продукции по ценам, что были гораздо ниже государственных. Дело это кончилось бы для него плохо, но тут грянула перестройка, и такие, как он, ловкие да умелые, пошли в первых ее рядах.