Мастер дороги
Шрифт:
«Завтра, — подумал он, — нам обоим, наверное, влетит от классной. Победителей не судят и все такое, но на предзащите-то я выступал совсем с другим докладом».
Почему-то Сашка был уверен, что и текст, который заносил в школу отец Курдина, сильно отличался от произнесенного сегодня.
Зачем так поступил Курдин, хотя бы ясно. А Сашка — зачем? Неужели только из зависти к его успеху?
Он хотел бы верить, что — нет. Что, например, — из стыда перед дедовым шаром. Или из уважения к дедовой памяти.
Так думали другие — те, кто сегодня поздравлял
А Сашка не знал.
Все наконец разошлись, и он спустился, чтобы забрать куртку. Тетки-гардеробщицы недовольно зыркнули на него, они уже сами были одеты, одна, прижав подбородком платок, поправляла выбившиеся пряди, другая копалась в старой матерчатой сумке, чем-то шелестела. Сашка дождался, пока на него обратят внимание. Накинул куртку, застегнул молнию и вышел в темень.
«Хорошо, — подумал он, — что никому не пришло в голову меня дожидаться».
Но кое-кому пришло.
Фонари здесь были разбиты, все, кроме одного. Человек стоял прямо под этим, единственным уцелевшим, в лужице жидкого света, — и, щурясь от дыма, курил.
Плащ на нем был все того же синего цвета, как море на картинах Носинского.
— Здравствуй. — И едва заметный акцент тоже никуда не делся. — Я слышал твое выступление.
— Как слышали? — удивился Сашка. — И кто вы вообще такой?
Незнакомец пожал плечами:
— Я был в зале, это не запрещается. — Он погасил окурок, огляделся в поисках урны и, не найдя ни одной, так и остался с окурком в руке. — Ты хорошо говорил. Наверное, ему понравилось.
— Кто вы такой? Я позову на помощь, учтите.
— У меня самолет в пять утра. И очень мало времени. Все время времени-то и не хватает… — добавил он, рассеянно сминая окурок пальцами. — Всегда…
Сашка отступил на пару шагов, убрал руку с шаром за спину, другую сунул в карман, к мобилке. Он не чувствовал угрозы со стороны незнакомца, но эта его манера изъясняться…
— Я знал твоего деда. Давно, в другой жизни. Когда попал сюда, хотел с ним поговорить, да, видишь, не успел. А завтра я улетаю…Этого следовало ожидать, мы с самого начала знали, что этим закончится. Не важно. Послушай, Александр, я вряд ли сюда вернусь. И вряд ли у меня будет еще одна возможность. Позволь мне с ним поговорить.
— С кем? — не понял Сашка.
— С твоим дедом.
— Но он же… — Сашка покраснел. — Он не разговаривает. Ни с кем, вообще.
Незнакомец рассеянно кивнул. Продолжал мять в пальцах окурок, на асфальт сыпались крошки.
— Ничего. Так ты позволишь?
— Я опаздываю… — зачем-то сказал Сашка. — Родители будут беспокоиться.
Незнакомец отряхнул ладони и очень аккуратно взял над Сашкиной головой шар за цепочку.
— Я отвезу, — бросил он. — К самому дому.
Сашка крепче сжал пальцы.
— Я…
Он не успел договорить. Цепочка вдруг рванулась прочь из пальцев, Сашка попятился и только потом понял: незнакомец и сам удивлен.
Шар дернулся еще раз. И снова едва слышно начал напевать-бормотать ту самую мелодию.
— Пять минут, — тихо сказал Сашке незнакомец. —
Сашка кивнул и разжал пальцы.
Человек в синем плаще взял шар в ладони, как берут на рынке арбуз, чтобы проверить, спелый ли он. Отошел на пару шагов и встал к Сашке боком. Его шрам сейчас, в свете фонаря, был похож на рану.
— Ты слышишь меня, атар’ин? Надеюсь, слышишь. Я представлял себе эту встречу последние двадцать семь лет, каждую ночь перед сном. Это помогло мне выжить. Несмотря на твое предательство, атар’ин, многие из наших уцелели… тогда. Ты ушел — мы остались. И я следил за тем, как ты жил, вести доходили до нас, даже там. Я был рад: ты получил по заслугам. Я надеялся приехать, чтобы сказать тебе об этом: каким ты был и каким стал. Я приехал. И теперь, глядя на тебя, говорю, — мне жаль. Ты уже наказан, и это… это слишком, даже для тебя, атар’ин. В конечном счете, может, ты и был прав. Видишь, к чему мы пришли… все повторяется, и все, что мы делали, ничего не изменило. Может, хоть то, что ты… — Он покачал головой, как будто прогонял усталость. — Ладно, не важно. Время рассудит. Мне пора, атар’ин, пора… Мы уже не свидимся ни здесь, ни там. Я просто хотел сказать тебе: ту пропэйлоч-ар.
Шар загудел громче, было видно, как дрожат от вибрации ладони незнакомца.
Тот оглянулся на Сашку, словно бы решал некий очень важный вопрос.
— Нет, — сказал он наконец шару. — Нет, я не могу. Это — не могу, прости.
— Эй! — крикнули вдруг от входа. — Эй, ты что это там?! А ну оставь хлопца в покое! И шар ему отдай, слышь!
Тетки-гардеробщицы надвигались, всклокоченные и разгневанные. Та, что слева, размахивала кошелкой.
— Вам лучше уйти, — сказал Сашка. — Домой я как-нибудь сам доберусь.
Человек в синем плаще медлил еще минуту. Потом отдал шар и ушел быстрым плавным шагом — словно тигр, которого вспугнули псы. Просто растаял во тьме.
Сашка прикидывал, как будет объясняться с тетками, а сам все смотрел на дедов шар, не мог оторвать глаз. Словно в первый раз увидел.
Потертости, едва заметные следы от маркера, разводы… Оболочка чуть сморщенная и дряблая, как старческая кожа.
Попытался вспомнить, когда в последний раз читал деду? А когда перевесили его в гостиную?..
Не смог.
— Сынок, с тобой все в порядке?
Тетки стояли плечом к плечу и тяжело дышали. У той, что справа, платок развязался и съехал набок.
— Спасибо, — сказал им Сашка. — Со мной — все.
Родители купили шикарный торт и не ложились спать, ждали Сашку, чтобы вместе отпраздновать триумф. Зажгли свечи, накрыли стол новой скатертью. Сами были нарядные и взволнованные.
— Горжусь! — Обняв за плечи, отец пристально поглядел на Сашку. — А ведь ты вырос. Посмотри, мать, он вырос, правда. Он у нас уже совсем взрослый.