Мастер дымных колец
Шрифт:
— Вы з-зря наскакиваете на меня, — Шнитке даже поежился от такого напора. — Я только хочу сказать, наука сама по себе мало стоит, и наоборот, в определенных условиях может нанести ущерб жизни.
— Именно поэтому вы до сих пор на счетах работаете, — съязвил Варфоломеев. — Так, по-вашему, наука малого стоит. А сколько же, по-вашему, стоит, например, Солнце?
— Солнце? — удивился Шнитке.
— Да, Солнце с большой буквы, Солнце — звезда.
— Не п-понимаю.
— Как же, ведь Солнце — источник жизни, а вы не понимаете. Без него темно было бы все-таки на Земле.
— Не знаю, куда вы
Соня замерла, ожидая, что последует дальше.
— Я никуда не клоню. Я просто не люблю разговоров о вреде науки со стороны людей, не имеющих к ней отношения. — Шнитке покраснел, а Варфоломеев продолжал: — Знаете ли, я не люблю всех этих мелких людишек, которые пытаются списать свою тупость, свое неумение пользоваться плодами науки на самих ученых. Эти несчастные чудаки-одиночки, — Варфоломеев непроизвольно махнул в сторону Пригожина, — горе-изобретатели, рационализаторы ухитрились прокормить пять миллиардов людей, а их же и тычут невежды: вы, ребятки, там поосторожнее, не навредите фундаментальными исследованиями, а то и думать перестаньте, а не перестанете, так мы вам и головку свернем, чтоб она не вперед, а назад к природе глядела…
— Да, наукой спасется мир, — увлеченный речью Ученика, воскликнул Пригожин.
Эта поддержка вернула на мгновение Варфоломеева к действительности. Он вдруг понял, что выглядит со стороны глупо, что его ничем не оправданный наскок смешон и ничего не может дать, кроме повода для усмешки. Он взглянул на Соню и ему показалось, что она чуть снисходительно улыбается уголками губ. Потом посмотрел на Шнитке. Тот, казалось, даже с сочувствием глядел на него. Можно было бы и остановиться, но Варфоломеев уже не мог.
— А кто же, по-вашему, главная фигура тысячелетия? Кто же, по-вашему, обеспечил выживаемость цивилизации? Уж не Иисус ли Христос, а? Или социалисты? Черта с два, спасибо, хоть в живых оставили. Маловато на кострах святых спалили народу, а ведь могли бы и всех спалить. Но, слава богу, не дали, революция техническая подоспела. Пришли добрые дяди, сказали человеку: хватит людей переводить на угарный газ, вот вам паровая машина, а вот автомобиль, а вот синематограф. Развлекайтесь, господа инквизиторы, лавочники, доносчики, отдохните от классовой борьбы.
Варфоломеев разгорячился, будто перед ним и вправду сидели инквизиторы и лавочники, а не простые советские люди.
— Вам еще налить чайку? — почему-то вдруг спросил Шнитке.
Лицо его было бледным, как фарфоровый сервиз, из которого они распивали чай. Евгений приподнялся, схватил чайничек и невзначай пролил заварку на брюки Ученику Ильи Ильича.
— Ох, простите! — воскликнул он и бросился вокруг стола к гостю.
Очутившись рядом с Варфоломеевым, Шнитке вынул из кармана платок и, бухнувшись на колени, принялся оттирать тому штанину. При этом он постоянно что-то причитал, словно молился. Соня с ужасом смотрела, что будет дальше. Сергей Петрович наконец опомнился и, брезгливо оттолкнув Евгения, встал. Получилось еще глупее. Будто сам Варфоломеев стоит в гордой позе, а Евгений ползает у него в ногах. От этого Варфоломеев разозлился еще сильнее и что-то процедил сквозь зубы. Однако время шло, а Евгений не поднимался. Наконец все заметили, что он не просто лежит, а тихо стонет. К Евгению подскочила
— Помогите же, — попросила она Сергея. — Разве вы не видите, у него приступ.
Когда пострадавшего положили на диван, тот принялся объяснять обступившим его полукругом трем людям:
— Ничего, ничего, это язва, сейчас пройдет. Знаете ли, чертовски больно. Очень, очень больно, больно и хорошо. — Евгений прикрыл, как от удовольствия, глаза.
Ох, не язва у него, подумал с каким-то даже удовлетворением Варфоломеев. «Господи, что я наделал. Зачем надо было оставаться здесь, почему я не уехал.» Плохо было Варфоломееву. Он теперь искал предлог, чтобы поскорее уйти отсюда. Хорошо еще, что у этого чудака приступ начался. Варфоломеев уже собрался незаметно исчезнуть, как изнемогающий от боли Шнитке поманил его пальцем, собираясь что-то сказать на ухо. Варфоломеев подошел и наклонился.
— П-подождите меня на улице, — шепотом попросил Евгений.
Окончательно попрощавшись с хозяевами, Варфоломеев вырвался наконец на холодный мокрый воздух. Он начал уже замерзать, когда у калитки появились Соня и Шнитке. Они немного постояли, потом наклонились друг к дружке и слились ненадолго в одно темное пятно, а затем быстро разошлись. Варфоломеев почему-то вспомнил бледного паренька, кричавшего на все купе: «Хочу еще в дурака!»
— П-простите, я вас заставил ждать, — извинился Шнитке. — Сейчас стало получше, нужно пойти домой медку выпить. Проводите меня немного.
Варфоломеев нехотя пошел рядом.
— Значит, вы меня не узнали? — вдруг спросил Шнитке.
Варфоломеев в недоумении остановился.
— Ну да, ну да, я и сам вас не сразу признал, — Шнитке замахал руками. — Ну там, в сберкассе, днем, смотрю: вы или не вы. А когда вас увидел у Ильи Ильича в кабинете, сразу все сомнения в сторону. Он, думаю, так и есть — он. Все та же горячность, что и десять лет назад, все тот же резкий ум и парадоксальность мышления. Как это вы здорово сказали: «Нужны не бумага и картон, нужны стекло, металл, бетон, наконец деньги, государственные деньги…» — процитировал Евгений. — Неужто вправду сделали? Воплотили?
— Чего сделали? — слегка кривляясь, стал выходить из себя Варфоломеев. — Объяснитесь, если можно. Чего воплотили?
— Да вы что же, и сейчас не поняли? — удивился Шнитке.
— Не понял, — раздельно отрезал Варфоломеев.
— Ну да, ну да, — опять заладил Шнитке, — конечно, конечно. Мы же учились с вами в университете.
«Что они все, с ума посходили? Шнитке, Шнитке, нет такого точно не было. Не помню.»
— Не помню, — повторил вслух Варфоломеев.
— Мы же с вами на одном потоке, правда, я так и не кончил. До Бальтазара дошел и все.
— До Бальтазарова? — не выдержал Варфоломеев.
— А, вспомнили!
— Нет, но впрочем, наверно, учились, — оттаивал Варфоломеев, чувствуя, что с этим человеком он действительно когда-то учился. — А Сидорова не помните? — решил проверить и он однокашника.
— Сидорова не знаю, — твердо сказал Шнитке.
— А Горыныча?
— А Горыныч — это вы, — объяснил, слегка улыбнувшись, Евгений и тут же сам удивился: — Впрочем, откуда вы знаете?
Варфоломеев замотал головой. А Шнитке вдруг согнулся и застонал.