Мастер дымных колец

Хлумов Владимир

Явка обязательна.»

Мужики и служащие, прочитав объявление, довольно крякали: «Эсо покажет.» Илья Ильич обомлел. Люди вдруг начали узнавать в нем завтрашнего докладчика и с опаской отходили подальше.

— Эй, Пирожин, погоди, — услышал Илья Ильич за спиной знакомый голос.

— Афанасич, здравствуй.

— Здравствуй, здравствуй, — Петр Афанасьич Варфоломеев был уже слегка навеселе. — Вот видишь, — он потряс сеткой с тремя бутылками портвейна, у меня праздник сегодня.

Видно, он не прочел объявление и обращался с соседом по-простому.

— А у меня завтра, — жалко улыбнулся Илья Ильич.

— Слышал, дочку замуж выдаешь.

— Действительно, —

Илья Ильич даже приостановился. — Как я мог забыть.

— Ну ты, едрена мать, даешь, Пирожин. Хе. А правда, за кого ж ты ее выдаешь, ежели немца твоего арестовали?

— Тише, тише, — попросил Пригожин.

— Ладно, не затыкай рот мне, профессор, очки-велосипед. У меня праздник сегодня, у меня сын приехал. Понял, Пирожин?

— Сережа?

Афанасич вначале недружелюбно посмотрел на соседа, а потом сдался:

— Ну да.

— Так пойдем быстрее, Афанасич.

— Ладно, ладно, ты-то че обрадовался? Ты, Пирожин, брось это, это ж ко мне сын приехал, а не к тебе. Своих сыновей заведи и радуйся, понял?

Афанасич схватил Илью Ильича за потертый каракуль, да так резко, что с головы учителя слетела шапка.

— Ну что ты, Афанасич, пусти. Перестань сейчас же, — учитель безуспешно пытался вырваться из цепких лап Афанасича, но тот не отпускал.

— Ты зачем мне сынов попортил? А? Едрена мать! Что ты мне тычешь: образовани, образовани? — Афанасич дико коверкал слова. — Знание — сила. А где же мой сын, Сашка? Сгорел! А отчего? Оттого, что ты ему в голову вдолбил, что он и есть царь природы. А теперь что, туды тебя в качель, второго моего сына, мою кровиночку… — Афанасич с силой зажмурил глаза и выдавил слезу. — Ты зачем мне его испохабил, он ведь, знаешь, чего задумал — всю нашу родную землю извести! Понимаешь, какой ублюдок, хочет всех нас к едрене матери подорвать. А все ты, ты! Вот и рожал бы себе сыновей, и портил бы их. Так нет, жену извел и за моих принялся?!

— Что ты, замолчи, ты не смеешь, — Илья Ильич тоже стал нервничать.

— Ладно, черт с тобой. Пошли домой, — Афанасич как-то быстро отошел. — Он с другом приехал, ух, какой парень! Кремень! Пойдем, познакомлю. Не хочешь? Ну, черт с тобой. Пойдем так, нам же по дороге, родной ты мой профессор, дорожка-то у нас общая, — Афанасич обнял Пригожина и измочил ему седую бороду.

Только возле самого дома Афанасич наконец отцепился и, качаясь, направился на свою половину. Не успел Пригожин зайти в свой кабинет, дабы ознакомиться с содержимым кожаной папки, как появился любимый ученик.

— Сережа, ты знаешь, тут такое! — вместо приветствия воскликнул Илья Ильич и выложил желанному гостю все, что сегодня с ним произошло. — Ну что ты улыбаешься, это же какое-то сумасшествие, Сережа. Ты знаешь, там было написано: «С приветственным словом выступит И.И.Пригожин.»

Странно, но его ученик ничему не удивлялся. Он добродушно улыбался, как улыбается человек, выполнивший давно задуманное дело.

— Вот посмотри, вот она, эта папка, — учитель протянул ученику подарок товарища Романцева.

Ученик взял папку, внимательно осмотрел ее со всех сторон, полистал содержимое, угрюмо закрыл ее и с отвращением забросил в дальний угол кабинета. Вот теперь Илья Ильич понял, что все гораздо серьезнее. Потом он часто вспоминал, как звонко шлепнулась о пол кожаная оболочка областных показателей, как будто здесь, в кабинете, или по крайней мере где-то здесь, рядом в доме, какому-то неприличному человеку наотмашь влепили пощечину. Это был

вызов, настоящий отчаянный вызов навязанному свыше устройству мира. Рушились эпициклы и дифференты, с хрустальным звоном крошились небесные сферы, медленно, потихонечку, с электрическим треском, сначала слабо, а потом все смелее и смелее подалась матушка земля, освобождая пространство вселенной от идей центрального устройства. У Ильи Ильича даже заныло плечо, словно к смене погоды. Да, погода менялась. Наступало новое, непредусмотренное метеоцентром похолодание.

24

Больше ждать не было сил. Соня уже второй час ходила туда-сюда по площади перед государственным домом, ожидая, когда наконец из дверей выйдет отец. Холодный пронзительный ветер, будто сорвавшийся с цепи злой пес, носился по площади, поднимая то тут, то там вихрастые снежные воронки. Вначале это ее немного развлекало. Снежные вихри покачивались словно кобры, завороженные монотонным степным воем. Ей казалось: во всем окружающем мире только и есть, что одна бескрайняя снежная степь, и что площадь отгорожена от степи только музеем и полукруглым государственным домом. И нет никакой такой Северной Заставы, нет ее дома, нет библиотеки, а есть только эта площадь да еще эта тяжелая дубовая дверь, из которой все никак не выходит отец. И ждать больше не было сил. Она замерзла. Ей чудилось, что все ее бросили одну наедине с вьюгой, с этой колонной, с этим ее ожиданием. В голову лезли всякие дурацкие мысли. Она уже была готова поверить во что угодно. Или отец не пришел вообще, или он пришел, и его…

Соня напоследок еще раз подошла к третьему окну и тихонько постучала той самой веточкой, сломанной на берегу речки Темной. Она уже столько раз проделывала эту операцию, что разуверилась в успехе окончательно. Не ожидая никакой реакции, ее глаза полуавтоматически скользнули по стеклу, и тут ей показалось, что через запыленное, столетиями немытое окно на нее смотрит Евгений. От неожиданности она даже отпрянула назад, но тут же, почти присев, наклонилась к окну. На этот раз там уже ничего не было видно. Да нет, ей не показалось. Она точно видела широко раскрытые, прозрачные для внешнего света глаза Евгения. Но это было всего лишь мгновение, и сколько она потом ни напрягала близорукие глаза, все было бесполезно. Соня еще немного постояла у окна и, чтобы окончательно не замерзнуть, решила идти домой и выяснить, там отец или нет.

Отца она застала в кабинете за письменным столом. Он что-то с увлечением писал.

— Папа! — окликнула Илью Ильича Соня.

Тот, не поворачивая головы, что-то буркнул в ответ.

— Отец! — еще громче повторила Соня.

— А, Сонечка, да-да, — едва повернувшись, он отрешенно посмотрел на нее и тут же опять принялся скрипеть пером.

Раньше в таком положении она не стала бы больше трогать отца бесполезно. Но сейчас подошла к нему и холодной с мороза рукой потрясла его за плечо.

— Что ты, Соня? — удивился отец.

— Ты был?

— Где?

— В государственном доме.

— Нет, нет, — Илья Ильич не понимал, зачем ему сейчас докучают вопросами. — Я не пошел, Сонечка. Подожди, все это пустяки.

— Как пустяки? Ты же обещал, ты же говорил — все выяснится, — Соня чуть не плакала. — Ты же обещал… Ты говорил, Сергей Петрович поможет…

— Сергей Петрович! — обрадовался отец. — Сергей Петрович приехал! Да, да! Завтра мы с ним… В общем, тут такое, Соня! — глаза его горели юношеским естествоиспытательским огнем.