Мастер дымных колец
Шрифт:
— Где же этот Курдюк? — спросил Варфоломеев, брезгливо беря зеркальце.
— Где, где, — Феофан с ожесточением посмотрел куда-то через пол и тихо сказал: — В городе.
Варфоломеев взял посеребренное стеклышко и настроил его в соответствии с законом отражения. Закон отражения работал, о чем свидетельствовало мнимое изображение аляповатого букета, составленного как раз вопреки всем мыслимым и немыслимым законам красоты. Вперемежку натыканные георгины, розы, какие-то зеленые веники укропа, опять же георгины, гладиолусы и еще бог знает что создавали общее траурное настроение. Такие букеты обычно составляют в спешке на похоронах
— Гм, — подал голос Феофан увлеченному разглядыванием товарищу. Брось, не расстраивайся, вид приличный, знаешь, какие синюшные попадаются. Бррр.
— Пришельцы? — уточнил Варфоломеев.
— Да какие они пришельцы! Такие же, как и мы с тобой, люди, только, понимаешь, совсем дохлые.
Зазвучала веселая музыка. Феофан хлопнул в ладоши.
— Обед, обед, товарищ Петрович. Ишь, как время летит. — Феофан встал, но прежде, чем уйти, попросил: — Петрович, дай газетку почитать. Я после обеда верну.
Едва Феофан запрятал печатное слово на волосатой груди, появилась Урса, подталкивая впереди сервировочный столик.
— А, Урсочка, голубушка, мы тут с товарищем анкету заполнили, Феофан подморгнул больному, — вон на тумбочке лежит. А я пошел. Жду, голубушка, с нетерпением…
— Я уже вам обед поставила.
— Ах, черт, стынет, стынет, — Феофана как ветром сдуло из варфоломеевских покоев.
Урса ловко вынула откуда-то из-под койки навесной столик и настроила его под подбородок больного. Потом взгляд ее упал на анкету и она, чуть улыбаясь, пробежала ее агатовыми глазками.
— А там, внизу, когда представлялись мне, у вас, кажется, другое имя было? — Голубенький серпик промелькнул перед глазами землянина и иноземные руки обняли его забинтованную шею. — Вот так, подгузничек, чтоб не запачкаться. Не больно? Конечно, не больно, я потихоньку. Глотать можете, Петрович? Ну и хорошо, будем бульончик кушать.
Она зачерпнула серебряной ложкой первого блюда и, наклоняясь к лежащему телу, принялась кормить и приговаривать:
— Феофан надоел вам уже, наверное. Да ничего не поделаешь, персонала не хватает, приходится прибегать к услугам больных. Что вы так подозрительно смотрите на меня? Думаете, обманула, соврала, мол, безработная. Не обманула, была безработная вчера, а теперь, спасибо вам, обратно взяли. Так что сначала я вас вчера спасла, а теперь вы мне помогли. Ну и здорово вам досталось. Я еще сама обратила внимание, подозрительный какой-то, вопросы задает, а потом, как вы со старичком к гильотине побежали, у меня сердце упало — неужели, думаю, получится. Но здорово вам охранник влепил, у них же тренировка, похлеще гильотины будет. Но потом уж испугалась, подбежала, а вы умираете! Меня господин приват-министр спрашивает: «Что с ним?». Я говорю, умирает. А он мне говорит: как можно умереть от такого пустяка? Ведь вокруг никто не верил, что такое возможно, все смеются, а я кричу: в реанимационную! Вы
Варфоломеев хотел было поблагодарить монашку, но она как раз поднесла ложку.
— Я тоже записалась на гильотину. У меня номер — один миллион сто двадцать пять тысяч сорок восемь, ах нет, теперь уже просто сорок. Если новых гильотин не построят, ждать лет двести, и то, если приват-министра не переизберут.
— А сколько вы уже ждете? — все-таки исхитрился спросить Варфоломеев.
Урса погрозила ему пальчиком.
— О, если бы я умела умирать, как вы, или хотя бы вполовину, — глаза ее стали печальными.
— И все у вас ждут смерти? — спросил Варфоломеев.
— Там почти все, — Урса показала вниз.
— А Феофан?
— Феофан больной.
— Значит, и я больной, — подытожил Варфоломеев.
— Вы не так.
— А как?
— Вы же хотели умереть, а я не дала.
Урса вошла в задумчивое состояние и через несколько мгновений вернулась с вопросом:
— Одного я не понимаю, как вам удалось из Эксгуматора выбраться? Вы в каком Эксгуматоре проверку проходили?
— Вопрос по ходу следствия?
Урса опять задумалась и полуавтоматически сказала:
— Вы насчет газеты? — Урса поправила чепчик, и теперь он немножко съехал набок. — Это чтоб народ успокоить, все-таки обидно, одним очередь, другие просто так — раз и все. Но ведь никто из них не знает… Урса всплеснула руками. — Господи, так ведь и вы, наверно, не знали, иначе зачем таким путем, а я, глупая, все разболтала…
— Что я не знал? — не выдержал Варфоломеев.
Не успела Урса ответить, как в покой ворвался разъяренный Феофан. В одной руке он держал баранью ногу, а другой потрясал «Утренней правдой».
— Идиоты, негодяи! Петрович, ты читал? — не замечая Урсы, надвигался Феофан. — Ах, сволочи, ах, паразиты, приват-кретины, ишь, чего удумали, деэксгуматорщики паршивые. Петрович, ты посмотри, что они пишут! Трагически погибли, соболезнования родным и близким…
— Не смейте, Феофан, — возмутилась Урса.
— Подожди, Урсочка, бедная душа. Петрович, глянь, все-таки они построили эту дрянь. Испытанипрошло успешно, — коверкал газетный язык Феофан. — Ублюдки посттехнократические. Глянь сюда, — Феофан ткнул ногой в портрет приват-министра, тот вмиг покрылся жирным бараньим соком. Красавец, любимчик масс, приват-дерьмо…
— Перестаньте! — громко, чуть не взвизгивая, вскрикнула Урса и закрыла глаза, чтобы не видеть такого богохульства.
— Урсочка, уйди, уйди от греха подальше. Ты же знаешь, как я тебя люблю. — Феофан с огромным напряжением менял регистры своего голоса.
— Я доложу главврачу! — всхлипывая, сестра милосердия собирала остатки обеда.
— Доложи, доложи, — вслед исчезающему белому чепчику кричал Феофан. Ведь не доложишь же, а надо бы, я и сам им могу сказать в лицо.
Феофан вытер рот розовым рукавом. Дверь захлопнулась.
— Что ты лыбишься как на идиота? Или ты тоже вроде них, в делегенты метишь?
Варфоломеев улыбался, это была правда. Позволил себе расслабиться. Болела шея, болела душа. И вот наконец человеческая реакция, злая, добрая, неудержимая. Кажется, он второй раз совершал посадку на эту странную планету, но теперь не в зыбкий, обманчивый мираж, а на твердую, с питательным перегноем почву.
— Давай закурим, Феофан, — предложил землянин.
15