Мастер-снайпер
Шрифт:
Затем он услышал автоматные выстрелы: Шеффер и его люди расстреливали сотрудников Фольмерхаузена.
Через несколько секунд Репп подумал, что Шеффер довольно плохо справляется со своей работой. Надо будет с ним поговорить.
Пальба все не прекращалась. Пуля разбило одно из окон Реппа. Стрельба велась с дюжины различных точек по периметру территории. Реппу показалось, что он заметил трассирующие пути.
Он бросился на пол, так как в эту секунду понял, что пришли американцы.
14
Сначала Роджер вел жесткую игру, требуя, чтобы его уговаривали, но через пять минут Литс
— Давай выкладывай, парень, — сказал Аутвейт.
— Ладно, ладно.
Роджер самодовольно улыбнулся, а потом стер улыбку с лица, и осталась лишь легкая ухмылка, словно молочные усы у ребенка.
18
Уэллс Орсон (1915 — 1985) — американский кинорежиссер и актер, исполнитель главных ролей в поставленных им фильмах.
— Все очень просто. В двух словах. Вы сейчас все волосы себе выдернете. — Ухмылка расползлась по его приятному молодому лицу. — Самолеты.
— Ну…
— Да-да, — заторопился он. — Мы все время пытались проследить маршрут этого человека и вычислить, откуда он мог прийти, но это нам ничего не дало. Вспомните: он сказал, что думает, будто слышат гул самолета. А может быть, грузовиков или мотоциклов. Но может быть, все же самолета И тогда… — Он эффектно замолчал, придав своему лицу умное, серьезное, значительное выражение. — Тут на неделе я преподал хороший урок одному парню из авиации, полковнику из истребительной группы, немного растряс его на деньги. Между делом я у него спросил, не сталкивался ли кто-нибудь из его ребят с какими-нибудь странными ночными действиями — много света в самом центре дикого леса — где-нибудь в марте, ну, может быть, в конце февраля, и не отмечено ли это случайно в отчете?
Литс был поражен простотой и изяществом его догадки.
— Это просто великолепно, Роджер, — сказал он, в то же время подумав, что его самого следовало бы расстрелять, поскольку он не додумался до этого.
От похвалы Роджер расплылся в улыбке.
— И вот результат, — сказал он, протягивая фотостатическую копию документа, озаглавленного «Послеполетный отчет, боевые вылеты истребителей, тактическая группа истребителей 1033d 8-й воздушной армии, Шалуаз-сюр-Марн»
Литс вгрызся в прозаический отчет пилота о своих приключениях. Два штурмовика-истребителя направлялись на бомбежку сортировочной станции в Мюнхене и оказались над освещенным местом, которое на карте было обозначено как дикий лес. Там суетились немецкие солдаты. Они успели сделать по одному заходу, после чего свет погас.
— Мы можем вычислить это место?
— Вот эти цифры — приблизительное местонахождение пилотов, — пояснил Роджер.
— Тридцать две минуты к юго-востоку от исходного пункта Саарбрюккен, направление по компасу сто восемьдесят шесть градусов.
— Можно раздобыть фотографии?
— Ну, сэр, я не специалист, но…
— Я могу в течение часа получить в королевском воздушном флоте «спитфайр» с фотооборудованием, — заявил Тони.
— Роджер, сбегай в научно-технический отдел и забери сделанный ими макет пункта номер одиннадцать.
— Заметано, — пообещал Роджер.
— Господи, — сказал Литс — Если это…
— Большое
— Да, но если, если мы установим, что это именно он, мы можем… — Литс замолк на середине фразы.
— Разумеется, — согласился Тони. — Но для начала надо получить «спит». А ты иди повидайся с евреем. Он, конечно, в этом деле тоже играет важную роль. В определенный момент он нам понадобится. Он нам очень нужен.
— Ладно, я встречусь с ним.
— Тогда я пошел, — сказал Тони.
— Эй, — удивился Роджер, звездный час которого прошел так быстро, — о чем это вы?
Литс, похоже, даже не услышал его. У него был какой-то странный возбужденный вид, и он бормотал себе под нос что-то нечленораздельное. Он тер пересохшие от волнения губы, и в какую-то секунду у Роджера сложилось впечатление, что капитан на грани умопомешательства: безумно что-то бормочет сам себе и полон какими-то своими видениями и пророчествами.
— Сэр, — чуть громче повторил Роджер, — что будем делать дальше?
— Ну, — ответил Литс, — думаю, нам надо прикрыть эту лавочку. Пошлем туда наших людей.
«Людей», — подумал Роджер, у которого тоже внезапно пересохло во рту. Он с трудом удержался, чтобы не спросить: «И меня тоже?»
Женщины-нееврейки относились к нему как к какому-то ужасному маленькому оборванцу, вонючему инородцу, которому они помогали из великой жалости. В ответ они ждали от него любви, а когда он не давал ее, приходили в ярость. Они негодовали из-за того, что он лежит в отдельной палате, в то время как там внизу их собственные ребята, раненные в доблестном сражении, лежат и гниют в больших общих палатах. А ведь он даже не был ранен! К тому же он выдвигал всякие варварские требования, например убрать из палаты распятье; но самое противное было то, что в нем была заинтересована какая-то очень важная персона.
Шмуль снова лежал один. Голова у него гудела от боли. На потолке переплетались светящиеся контуры. Шмуль весь покрылся потом. Он закрывал глаза и видел на горизонте дымовые трубы, из которых вырывалось пламя и человеческий пепел, оранжевое пылающее зарево. Но когда он открывал глаза, то перед ним представала такая же неутешительная реальность: английская больничная палата, в которую его перевели, пустая зеленая комната, безжалостная, пропахшая дезинфекцией. По ночам здесь слышались крики. Он знал, что за ним все время наблюдают. И эта больница символизировала весь западный мир, в который он прибежал, — а куда еще ему было деваться? В каком другом направлении бежать бедному еврею? Но во многих отношениях это место было таким же ужасным, как и то, из которого он убежал. Там, по крайней мере, были другие евреи, чувство общности. А здесь никому не было до него дела, никто не хотел его даже слушать. Неевреям он нужен был для чего-то неизвестного; он сомневался, стоит ли доверять им.
Но это не играло роли. Шмуль знал, что уже близок к концу путешествия, и при этом имел в виду не географическое путешествие из Варшавы в пункт №11, затем в лес и в Лондон, а скорее его внутреннее отражение: каждый шаг был философской позицией, которую необходимо было усвоить, впитать ее истину и только после этого двигаться дальше. В конце концов он превратился в какого-то мусульманина, живого мертвеца, который бродит по лагерям, как пария, принявший свою участь и более уже не пригодный для человеческих контактов. Смерть перестала что-то значить; это была чистая биология, последняя техническая деталь, которую надо подогнать к механизму.