Мастер снов
Шрифт:
Она любила звук хорошо поставленного голоса, поэтому предпочитала британских актеров американским.
Музыкальные спектакли она любила не потому, что очень любила музыку, а потому что ей нравилось чувство волнения в голосах. Поэтому же ей нравились стихотворные пьесы.
Ее вдохновляли древнегреческие пьесы, но "Царя Эдипа" она терпеть не могла.
Она надевала подкрашенные очки, но не темные. И никогда не носила трость.
Однажды вечером, когда должен был подняться занавес перед последним актом, темноту прорезало световое пятно. В него шагнул мужчина и спросил:
— Есть
Никто не отозвался.
— Это очень важно, — продолжал он. — Если здесь есть доктор, просим немедленно пройти в служебный кабинет в главном фойе.
Он оглядывался вокруг, но никто не шевельнулся.
— Благодарю, — сказал он и ушел со сцены.
Затем поднялся занавес, и снова возникли движение и голоса. Она подождала, прислушиваясь. Затем встала и двинулась вверх по крылу, ощупывая стену пальцами. Выйдя в фойе, она остановилась.
— Могу я помочь вам, мисс?
— Да, я ищу служебный кабинет.
— Вот он, слева от вас.
Она повернулась и пошла влево, слегка вытянув вперед руку. Коснувшись стены, вела по ней рукой, пока не нащупала дверь. Тогда постучала.
— Да? — дверь открылась.
— Вам нужен врач?
— Вы врач?
— Да.
— Быстрее! Сюда!
Она пошла по звуку его шагов внутрь и в коридор, параллельный крылу зала. Услышала, что человек поднимается по лестнице, и последовала за ним.
Они дошли до костюмерной и вошли в нее.
— Вот он.
— Что случилось? — спросила она, вытянув руку и коснувшись человеческого тела.
Послышался булькающий звук и кашель без дыхания.
— Это рабочий сцены, — сказал мужчина. — Думаю, он подавился ириской. Он вечно жует их. Видимо, она застряла в горле, и вытащить нельзя.
— Вы вызвали скорую?
— Да, но вы посмотрите на него, он же весь посинел! Не знаю, успеют ли они.
Она откинула голову пострадавшего и ощупала горло внутри.
— Да, какое-то препятствие. Я тоже не могу его извлечь. Дайте мне короткий, острый нож — простерилизованный. Быстро!
— Сию минуту, мэм.
Она осталась одна. Нащупала пульс сонной артерии. Положила руки на напряженную грудь больного, откинула его голову еще больше назад и нащупала горло.
Прошла минута с небольшим. Звук поспешных шагов.
— Вот… Мы вымыли лезвие спиртом…
Она взяла нож в руки. Вдалеке послышалась сирена скорой помощи, но она не была уверена, что врачи успеют вовремя.
Поэтому она проверила нож кончиком пальца, а затем повернулась к тому, чье присутствие рядом ощущала.
— Не думаю, что вам стоит смотреть. Я собираюсь сделать ему срочную трахеотомию. Это неприятное зрелище.
— Ладно, я подожду за дверью.
Удаляющиеся шаги…
Она разрезала.
Вздох, затем поток воздуха. Затем мокрое… пузырящийся звук.
Она повернула голову больного. Когда врач «скорой» появился через дверь сцены, ее руки снова лежали спокойно, потому что она знала: человек будет жить.
— …Шаллот, — сказала она врачу. — Эйлин Шаллот, госпсихцентр.
— Я слышал о вас. Но ведь вы…
— Да, но людей я читаю лучше, чем по Брейлю.
— Да, вижу. Значит, мы можем встретиться с вами в психцентре?
— Да.
— Спасибо, доктор. Спасибо вам, — сказал менеджер.
Она вернулась на свое место в зрительный зал.
Последний
Сидя здесь, она все еще чувствовала сцену.
Сцена для нее была центральной точкой звука, ритма, чувства движения, некоторых нюансов света и тьмы — но не цвета; это был центр особого рода блеска для нее: место пульса, конвульсии жизни через цикл страстей и восприятий; пифагорейская триада: страсти, наука и поэтика; место, где спосбные к благородным страдаиям — благородно страдали, место, где остроумные французы ткали легкую ткань комедий, место, где черная поэзия нигилистов продавала себя за доступную цену тем, кто над ней насмехался, место, где проливалась кровь, и крики имели хорошую дикцию, а песни звенели, и где Аполлон и Дионис ухмылялись из-под крыльев, где Арлекин постоянно ухитрялся извлечь капитана Спеццафера из его штанов. Это было место, где любое действие можно имитировать, но где за всеми действиями реально стоят лишь две вещи: счастье и горе, комическое и трагическое, то есть любовь и смерть — две вещи, определяющие состояние человека; это было место героев и не вполне героев; это было место, которое она любила, и она видела там только одного человека, лицо которого знала, он шел через это место, осыпанный символами… Поднять руки против моря тревог, злой встречи в лунном свете, и обратить это в их противоположность, призвать силу мятежных ветров и создать ревущую битву между зеленью моря и лазурным сводом… Какое же это великое творение — человек! Обладающее бесконечным разнообразием способностей, форм, движения!
Она знала его во всех его ролях, того, кто не мог существовать без зрителей. Он был жизнью.
Он был Творцом.
Он был Действующим и Двигающим.
Он был более велик, чем герои.
Мозг может содержать множество вещей. Он учится. Но он не может научиться не думать.
Эмоции качественно сохраняются неизменными всю жизнь; стимулятор, на который они отвечают, имеет количественные вариации, но ощущения — это основа дела.
Вот почему театр выжил: это перекресток культур; он содержит северный и южный полюсы человеческого состояния; эмоции падают в его притяжение, как железные опилки.
Мозг не может научиться не думать, но ощущения следуют заранее заданным узорам.
Он был ее театром.
Он был полюсами мира.
Он был всеми действиями.
Он был не имитацией действий, но самими действиями. Она знала, что он очень способный человек, и зовут его Чарльз Рендер.
Он Творец.
В мозгу содержится много вещей. Но он больше любой другой вещи. Он был всем.
Она чувствовала это.
Когда она встала и пошла, ее каблуки гулко стучали в опустевшей тьме.
Пока она поднималась по крылу, звуки собственных шагов снова и снова возвращались к ней.
Она шла по пустому театру, уходила от пустой сцены. Она была одна.
У верхнего ряда она остановилась.
Как далекий смех внезапно обрывается шлепком, упала тишина.
Она не была теперь ни зрительницей, ни актрисой. Она была одна в темном театре.
Она разрезала горло и спасла жизнь.
Вечером она чувствовала, слушала, аплодировала.
А сейчас все исчезло, и она одна в темном театре.