Мастер

Маламуд Бернард

З.Н. Лебедева: Мой отец не совсем здоров, его здоровье, физическое и душевное, пошатнулось после смерти моей бедной матушки. К тому же единственный брат его умер всего год тому назад от продолжительной болезни. Мне не хотелось прибавлять ему огорчений. Он кнутом приказал бы отстегать этого еврея».

– Отмечено, что на этом месте свидетельница разрыдалась.

Бибиков отложил бумагу.

– А теперь ответьте, пожалуйста, – спросил он Якова, – вы пытались силой овладеть Зинаидой Николаевной?

Николай Семенович налил в следовательский стакан воды

из стоявшего на столе фарфорового кувшина.

– Нет, абсолютно нет, – заторопился Яков. – Мы два раза ужинали с ней вместе по ее приглашению, когда я работал в верхней квартире, а в последний вечер – вечер, когда я уже все покрасил, – после она пригласила меня к себе в спальню. Наверно, не надо бы мне идти – теперь-то уж ясно. – хоть дело это нехитрое, если принять во внимание мужскую природу. И все-таки у меня были сомнения, и в ту же минуту, как только увидел, что она нечиста, ваше благородие, я и ушел. Это истинная правда, и пусть я буду стараться до самого Судного дня, истиннее она уж не станет.

– Что вы хотите сказать этим «нечиста»?

Мастер был в замешательстве.

– Прошу прощения, что упоминаю о таких вещах, но, когда человек попал в беду, ему приходится объясняться. У нее, как бы это сказать, были месячные.

Он поднял закованные руки, чтобы утереть лицо.

– Каждого еврея, который только приблизится к русской женщине, надо вздернуть на виселице, – сказал полковник Бодянский.

– Она вам упомянула о своем состоянии? – осипшим голосом справился Грубешов.

– Я видел кровь, ваше благородие, уж вы меня извините, когда она обмывалась.

– Кровь видели? – произнес прокурор с издевкой. – И для вас, для еврея, это имело некий религиозный смысл? А известно ли вам, что в средние века, говорят, менструировали евреи-мужчины?

Яков смотрел на него со страхом, во все глаза.

– Я ничего про это не знаю, ваше благородие, хотя не могу себе представить, как такое могло быть. А что касается Зинаиды Николаевны, так ее состояние имело для меня тот смысл, что ничего хорошего ни ей, ни мне тут не будет, и я идиот, во-первых, что согласился пойти с нею в спальню. Мне бы домой уйти в ту самую секунду, как я кончил работу, а не соблазняться этими ее разносолами.

– Расскажите, что произошло в спальне, – сказал Бибиков, – и пожалуйста, не отклоняйтесь от поставленного вопроса.

– Да ничего не произошло, ваше благородие, клянусь вам. Все, как я уже говорил – и сама молодая госпожа говорит в бумаге, которую вы читали, – я поскорее оделся и сразу унес ноги. Даю вам честное слово. И больше я ее не видел. Поверьте, я жалею, что все это произошло.

– Я вам верю, – сказал Бибиков.

Грубешов так, как будто его вдруг ударили, уставился на следователя. Полковник Бодянский неловко заерзал на стуле.

Бибиков, будто оправдываясь, сказал:

– Мы обнаружили два письма, и в обоих случаях свидетели признали свою руку. Одно – от Николая Максимовича Лебедева, адресованное Якову Ивановичу Дологушеву, с выражением благодарности за прилежные труды на кирпичном заводе, а второе – от

Зинаиды Николаевны Лебедевой, на листке надушенной почтовой бумаги, с приглашением к ней домой, причем в письме указывается, что писано оно с благоволенья ее отца. Оба письма здесь у меня в папках. Они мне были переданы исправником Каримзиным из Киевской городской полиции, который нашел их в конторе кирпичного завода.

Полковник и прокурор сидели как статуи.

Следователь вновь обратился к Якову:

– По дате на письме молодой особы я заключаю, что оно было послано уже после описанного инцидента?

– Верно, ваше благородие. Я уже работал на кирпичном заводе.

– Вы ответили ей, как она вас просила?

– Я не ответил на это письмо. Сообразил, что неприятностей у меня хватало от самого моего рождения и незачем мне нарываться на новые. Если боишься наводнения, лучше держись от воды подальше.

– Некоторые замечания ее в беседе со мной, хоть и неофициального характера, подтверждают ваши слова. А потому, учитывая все обстоятельства – что нисколько не означает, что я одобряю ваше поведение, Яков Бок, – я буду рекомендовать прокурору, чтобы обвинение в сексуальных посягательствах не было вам предъявлено.

Он повернулся к помощнику, и тот начал быстро-быстро строчить.

Прокурор, побагровев сквозь бакены, подхватил портфель, оттолкнул стул и с грохотом встал. Полковник Бодянский тоже поднялся. Бибиков потянулся за водой и опрокинул стакан. Вскочил, стал носовым платком промокать пролитую воду, а Иван Семенович в смятении собирал бумаги и вытирал те, что подмокли.

Прокурор и полковник Бодянский, не проронив ни единого слова, мрачно удалились.

Когда он вытер всю лужу, следователь сел, обождал, пока Иван Семенович вытрет и разберет бумаги, и, хоть был смущен происшествием, снова взял свои записи, откашлялся и снова своим звучным голосом обратился к мастеру.

– У нас имеются законы, Яков Бок, – сказал он жестко, – направленные против представителей вашей веры, ортодоксов или отступников, которые подделывают или берут себе имя, иное, нежели означенное в официальном документе о рождении, с той или иной целью обмана; но поскольку поддельных документов в вашем случае не имеется и поскольку нет никаких данных о том, что вы прежде были замечены в подобных нарушениях, я был бы склонен не выдвигать против вас этого обвинения, хоть я, со своей стороны, как я вам уже докладывая, считаю ваш обман отвратительным, и только благодаря редкой удаче он не повлек за собой куда более предосудительных последствий…

– Премного благодарен, ваше благородие… – Мастер пальцами утирал глаза.

Следователь продолжал:

– Я буду, однако, просить суд вынести вам обвинение в том, что вы проживали в околотке, где запрещено жить евреям, за редкими исключениями, к которым ваш случай со всей очевидностью не принадлежит. Здесь вы нарушили закон. Это не особо важное преступление, но вы понесете наказание за нарушение закона.

– И меня отправят в острог, ваше благородие?

– Вероятно.