Мастодония
Шрифт:
– Эйса, – сказал он, – я собираюсь домой. Я потерял было дорогу, но теперь знаю путь и собираюсь домой.
Я ничего не сказал. Я ничего не мог сказать. Пустота поглотила меня.
– Друг мой, – сказал он, – пожалуйста, пожелай мне доброго пути. Я хочу унести с собой твое пожелание.
Я сказал слова, перевернувшие меня, словно кровоточащие куски мяса вырывали из моего тела. Я хотел сказать их, я должен был сказать их, но, сказанные, они причиняли мне боль:
– Кошарик, я желаю тебе самого лучшего. От всей души я желаю тебе удачи. Я теряю тебя, Кошарик.
Он исчез.
На землю спустились сумерки, в какую-то минуту автоматически включились прожектора и усадьба превратилась в кричащий кошмар, со стражами в униформе, тяжело ступающими вдоль забора туда и назад. Но эти несколько мгновений темноты были мне нужны, они были милосердны, я ждал их.
Когда вспыхнул свет, я повернулся и направился к зданию офиса. Я боялся, что буду пошатываться, но нет. Я шел связанно, прямо, как сломанная игрушка. Хайрама нигде не было, и Боусера тоже. Более чем вероятно, что он где-то охотился на сурков, хотя для этого было немножко поздно. Обычно они уходили в поход вскоре после заката.
Я вошел в офис. Увидев меня, они прекратили разговор и сидели, выжидательно глядя на меня.
– Ну? – спросила Райла.
– Кошарик ушел, – ответил я.
Бен одним махом вскочил на ноги.
– Ушел? – закричал он. – Куда это он ушел?
– Он отправился домой, – сказал я. – Он хотел попрощаться. Это все, чего он хотел: попрощаться.
– Разве ты не мог остановить его?
– Бен, не было никакой возможности остановить его. Он вырос, понимаешь ли. Время его ученичества прошло.
– Минуточку, – сказал Куртни, пытаясь быть спокойным. – Он вернется, не правда ли?
– Нет, – ответил я. – Он изменился. Превратился во что-то еще.
Бен грохнул кулаком по столу.
– Что за проклятый сегодня день! Когда нас оставила удача? Я скажу вам, когда. На притоке…
– Не так резко, – Куртни пытался остановить его. – Давайте не будем слишком грубы. Давайте оставим себе другие пути. Что-то, возможно, у нас осталось. Попробуем спасти хоть что-нибудь.
– Что ты имеешь в виду? – спросил Бен. – Ты и твои разговоры, законник…
– Мы можем спасти то, что имеем уже, – ответил Куртни. – Контракт с Сафари, а это два миллиона в год.
– Но миоцен? Как же быть с миоценом?
– Не миоцен, Бен. Мастодония.
Райла закричала:
– Не Мастодония! Я не пущу их в Мастодонию! Они запакостят ее. Мастодония Эйсы и моя!
– Но раз Кошарик исчез, дорог во времени больше нет и не будет, – сказал Куртни, и голос его был резким и холодным. – Вы должны пустить их в Мастодонию, или не получите ничего вообще.
Он обратился ко мне:
– Ты уверен, что Кошарик исчез и не вернется?
– Уверен.
– И других дорог во времени не будет?
– Нет, – ответил я, – их больше не будет.
– Ты вполне уверен?
– Безусловно, – сказал я. – Почему, черт побери, я должен тебе лгать? Может быть, ты еще думаешь, что это шутка? Говорю тебе, нет. И скажу
– Ты сумасшедший! – взревел Бен. – Ты собираешься потерять то немногое, что мы имеем…
– Да, во имя господа! – заорал я. – Потерять все это! Черт с двумя миллионами! Черт с правительством и бунтовщиками!
– И черт с нами? – спросил Куртни мягко, слишком мягко.
– Да, – продолжал я, – и черт с вами. Отправив эти толпы в Мастодонию, мы рискуем сокрушить все, что имеем сейчас, всю человеческую расу, живущую на Земле сегодня.
– А ты знаешь, он прав, – тихо сказала Райла. – Он прав в одном, я в – другом. Мастодония принадлежит нам двоим, и никто другой не попадет туда. Сейчас ясно, что мы не должны запачкать ее. И вот что еще…
Я не стал ждать, чтобы услышать, что она еще собирается сказать, я повернулся и вывалился за дверь. Я прошел через холл, едва ли соображая, куда иду, а потом через переднюю дверь к воротам. Часовому у ворот я сказал: «Пропустите меня», и он посторонился.
Сумерки сгустились, была почти ночь. Я различал только неясные контуры деревьев за дорогой, которая вела к Уиллоу-Бенду. Большая автостоянка Бена была пуста, и я двинулся к ней. Я не знал, куда иду, и это меня не интересовало. Я хотел только одного – убраться подальше.
Потому что я знал – что бы мы с Райлой ни делали и не говорили, мы должны будем потерять все. Под давлением того, что уже было сделано, мы будем вынуждены впустить все эти орды в Мастодонию. И больше всего мне причиняло боль, что Бен и Куртни были среди тех, кто оказывал на нас давление.
Я дошел до стоянки и обернулся. Темный в сияющем свете, стоял забор. Я не видел его снаружи с тех пор, когда вернулся домой из Европы, но тогда было на что посмотреть и кроме забора – толпы народа, новая автостоянка, киоск с сосисками, люди, которые продавали баллончики – так что я едва разглядел забор. Но теперь я увидел его во всей его гротескности и чужеродности, и это заставило меня припомнить, как это было раньше, когда здесь еще не было никакого забора. Стоя там, я ощущал потерянность и одиночество того, кто потерял свой дом – не только старую ферму, но и Мастодонию тоже. Потому что я знал, что потеря Мастодонии – вопрос времени. И с ней вместе исчезнет дом из камня со многими каминами, который планировала строить Райла и о котором мы проговорили так много ночей.
Райла, думал я, Райла, девка, которая так хотела быть богатой – и вот совсем недавно она без малейшего колебания сделала выбор между двумя миллионами в год и Мастодонией.
«Ты – обманщица, – мысленно говорил я ей. – Это все была поза, паршивая сторона твоего бизнеса. Когда все подошло к последней черте, ты отбросила позу и сделала свой выбор. Неважно, как все это созрело, и ты все еще была той девушкой, которую я любил давно, на раскопках на Среднем Востоке, девушка, чье лицо всегда было грязно, потому что ты обтирала свой загорелый зудящий носик пыльной рукой».