Мать Мария
Шрифт:
Такие связи, такие центры, как Лурмель и Нуази, были типичными явлениями. "Сопротивление действовало посредством маленьких, часто анонимных групп, посвященных незаметным и скромным задачам [...], люди встречались, спешно разлучались, беспрерывно передвигались, составляли огромную цепь из множества звеньев, которые - как часто!
– прерывались [...]. На поверхность всплывали чьи-то лица, настоящее имя которых не было известно, а затем бесследно исчезали". Звеньям на Лурмеле и в Нуази суждено было уцелеть до первых дней февраля 1943 года.
Утром 8 февраля Федор Тимофеевич Пьянов (которого с осени освободили
В своей комнате наверху С.Б. Пиленко ожидала внука. Когда она спустилась вниз, чтобы узнать, почему он задержался, ей сказали об аресте. Она сразу бросилась в канцелярию. Гестаповец Гофман (по происхождению из Прибалтики и свободно владеющий русским языком) закричал на нее: "Куда вы? [...] Кто вы такая? Убирайтесь вон [...] Где ваш поп? давайте сюда попа!". Когда пришел о. Димитрий, Гофман объявил, что они сейчас увезут Юру как заложника: его выпустят, когда явится мать Мария.
"Когда Юру увозили, - вспоминала С.Б. Пиленко, - мне позволили подойти к нему. Обнялись мы, благословила я его и не думала, что это навсегда разлука на земле [...]. Он был общий любимец, ласковый, готовый всякому помочь, сдержанный и кроткий".
Детство Юры проходило в сложной обстановке, которая не могла не оказать некоторого отрицательного влияния на его душевное развитие. Но по мере того как он вырастал, он приходил ко всё более положительной оценке деятельности своей матери. Развилась у него жизнеутверждающая благочестивость, основанная на непоколебимой вере. Расширялись научные горизонты. С успехом шли занятия в Сорбонне.
Гестаповцы совершили обыск дома, отобрали удостоверение личности о. Димитрия и С.В. Медведевой, велели им явиться на следующий день в штаб гестапо, а Юру увезли. Как только уехали, мать Марию и Федора Тимофеевича Пьянова известили о случившемся.
Сознавая, что арест Юры не является простым лишением свободы (ведь сама жизнь заложников была под угрозой), мать Мария на следующее утро отправилась обратно в Париж. На вид она была спокойна и уверенна. "Если нужно, сваливай всю вину на меня, не жалей меня, но выручай Юру, - сказала она бывшему мужу, который сопровождал ее на станцию.
– Я крепкая, я вынесу. Да и война скоро кончится. Только бы Юрочку отпустили".
В это время Пьянов давал последние распоряжения в Нуази, где скрывалось несколько человек, преследуемых немецкими властями; вскоре он уже находился в Париже.
Зная, что может означать его вызов в гестапо, о. Димитрий 9 февраля встал на заре и отслужил литургию - последнюю, которую ему дано было отслужить на свободе. Во время оккупации о. Димитрий в лурмельской Покровской церкви устроил скромный придел, посвященный священномученику Филиппу, Митрополиту Московскому. Теперь проявилась вся уместность этого посвящения: святитель Филипп был замучен по повелению Ивана Грозного за то, что осмелился открыто осудить жестокие,
Немецкие власти, видимо, не удосужились подготовить подробное дело. И прежде, когда мать Марию однажды допрашивали здесь вместе с о. Димитрием (сопровождавшим ее по собственному желанию), немцы не располагали определенными уликами или обвинениями. Обыск лурмельской канцелярии (8 февраля) мало им помог. При обыске они нашли много экземпляров Нового Завета, но никто не обратил внимания на доказательства "подозрительной" англо-американской финансовой помощи, и С.В. Медведевой удалось скрыть и потом уничтожить их. Большая статья 1941 года ("Размышления о судьбах Европы и Азии"), в которой мать Мария открыто и беспощадно подвергла критике нацизм, также не попала в руки гестапо. С.В. Медведева запомнила самые примитивные обвинения, предъявленные во время допроса 9 февраля:
– Вы коммунисты.
– Но ведь у нас церковь.
– Это только ширма.
– Теперь ваша власть, вы можете думать и поступать, как вам угодно.
– А вы думаете, что не всегда будет наша власть?
– Это как Бог изволит.
После дальнейших вопросов ее освободили со строгим предупреждением относительно поведения в будущем. Это предупреждение повторялось несколько раз, когда при своих неоднократных посещениях гестапо обнаруживало, что она вновь продолжает прежнюю работу по хозяйству на Лурмеле. Однако против нее не было предпринято никаких действий. Ей помогло то, что она зарегистрировалась, как требовалось, в управлении Жеребкова. Уважение оккупационных властей к правильной, хотя бы и бессмысленной бюрократической процедуре, иногда приносило неожиданную пользу. Всё же С.В. Медведевой пришлось покинуть столицу и скрываться у матери Евдокии.
О. Димитрия допрашивали в продолжение целых четырех часов. Он не стал оправдываться. Позже, на Лурмеле, Гофман рассказывал, как о. Димитрию предлагали свободу при условии, что он впредь не будет помогать евреям. Он показал свой наперсный крест с изображением Распятия: "А этого Еврея вы знаете?". Ему ответили ударом по лицу. "Ваш поп сам себя погубил, - заметил Гофман.
– Он твердит, что если его освободят, он будет поступать так же, как и прежде". На фоне такой непоколебимости слова Юноши в одной из мистерий матери Марии (написанной во второй половине 1942 года) приобретают особое значение:
Благослови, Владыко, подвиг наш.
Пусть твой народ, пусть первенец твой милый
Поймет, что крест ему и рай и страж,
И что стоим мы у одной могилы.
Благослови, благослови, Исус.
Вот у креста Твои во плоти братья.
Вот серный дождь, и мор, и глад, и трус.
Час заново священного распятья.
"Солдаты". Архив
Когда мать Мария прибыла в Париж, она сначала обратилась к друзьям, чтобы узнать все подробности того, что произошло на Лурмеле. На следующий день (10 февраля) она вернулась туда. Приехал Гофман и начал ее допрашивать. Но Юру не освободили. Не освободили его и тогда, когда Ф.Т. Пьянов явился в гестапо несколько дней спустя: Пьянова сразу же арестовали.