Мать Сумерек

Машевская Анастасия

— Не скучаешь по старушке?

Бансабира усмехнулась беззвучно. На этот раз Сагромах не видел, но чувствовал смену эмоций на женском лице щекой.

— Нисколько. К сожалению, её кончина совпала с непростым для меня временем. Так что на призрачную боль по ушедшему врагу у меня просто не нашлось сил.

— И правильно. Без неё Аамут подавлен, Джайя совсем не того полета, а…

— Са, — позвала танша.

— Да, милая?

— А мы можем сейчас не говорить об Яасдурах?

Сагромах посмеялся:

— Что, совсем-совсем?

— Совсем.

— Даже о том,

что по мнению Кхассава, у его старшенькой начала расти грудь?

— У Шинбаны тоже, — не осталась в долгу Бансабира.

— О, правда?

— Да.

— А она еще не слишком маленькая? Я имею в виду Шинбана.

— Нет, у меня было так же.

— О, ну в том, что она твоя копия вообще сомнений не возникает, — в его интонациях чувствовалось: тан знал, о чем говорит.

— От меня у неё только скверный характер и привычка командовать.

— Она просто маленькая, — утешил Сагромах, — и не знает, как когда-нибудь эта привычка позволит ей вить из мужа веревки, — с очевидным опытом заявил тан.

— Ты что это, — Бансабира чуть обернулась через плечо, — жалуешься?

— Я? Нет-нет, что ты, — успокоил жену Сагромах. — Я, скорее, хвастаюсь тем, какие несравненные дни и ночи мне достаются. В мои годы это и впрямь благословение Богов.

Бансабира усмехнулась, но было видно, что в душе она все еще немного смущается:

— Ну… ночью я командую меньше, — уклончиво заметила танша.

Сагромах поцеловал жену в волосы:

— Командуй, сколько душе угодно.

— Не хочу, — с ленцой отозвалась тану, зная, что его командный тон в подобных делах любит больше, чем свой.

Сагромах ответ проигнорировал.

— Лучше всяко делить постель с командиром, чем с обиженным камнем вроде раману. Кхассав говорит, Джайя…

— Я же просила, — взмолилась Бансабира. — Это слишком хороший день, чтобы разговаривать о Джайе, Тахивран или ком-то там еще.

Сагромах хмыкнул, и Бансабира оскалилась в ответ: нарочно ведь напоминает. С годами Сагромах окончательно расцвел в привычке обожать Бану, подначивать её, баловать и обнимать при первой возможности, как будто она вот-вот куда-нибудь испарится. Близкие и военное окружение уже не обращали никакого внимания, и даже дети спокойно игнорировали или, отводя глаза, неопределенно хихикали. Только старший, Гайер, деловито хмыкал всякий раз, когда Сагромах обнимал или целовал жену. А порой наоборот — начинал таращиться в оба глаза. Тогда Са усиливал ласку, а потом, закончив, оборачивался к пасынку и демонстративно заявлял, чтобы тот бросал завидовать. Гайер морщился, корчился, показывал язык и уходил.

Да уж, думала Бану. Сагромах прав, в отцы Гайер еще долго-долго не сгодится. Хотя Сагромах и провел с ним десятки бесед о долге тана, мужа и, конечно, о том, что у Гайера непременно должна появиться со временем наследница-дочка.

— Ну хорошо, — смилостивился Сагромах. — А про Кхассава тоже нельзя? — уточнил намеренно. — Он ведь тоже Яасдур.

Тут Бансабира ненадолго замолчала. Пятно государевой процессии вдалеке от чертога становилось все мельче и мельче, теряя в четкости краски, превращаясь в единую буроватую кляксу.

— Удивительно,

что он так задержался. В прошлые годы, даже если очень хотел погостить, Кхассав никогда не оставался дольше, чем до моего дня рождения.

— Ну, по мне ничего удивительного, — объяснил Сагромах. — Во-первых, путешествовать даже в первый день весны намного теплее, чем зимой, а Кхассав, несмотря на все свои многочисленные достоинства, все же южанин.

— А во-вторых — дело в походе? — разумно предположила танша.

— А во-вторых, дело в походе, — тан подтвердил. — Мирасс лежит за Ласковым морем и ждет, чтобы быть съеденным.

— Давно пора немного встряхнуться. Раду, наверное, будет счастлив.

— И еще Дан Смелый.

— Дан Наглый, ты хочешь сказать? — посмеялась Бансабира.

— Без разницы, — честно произнес Сагромах. — Самое главное, чтобы от этого похода счастливее стала ты.

— Насчет счастья пока не скажу, но, наверное, стану спокойнее, когда он закончится.

— О, ну да, — Маатхас тут же изменился в интонациях, — особенно если вспомнить, что Кхассав пообещал нам какой-то там необыкновенный подарок по случаю нашего полного согласия предоставить ему сто кораблей, кучу золота и двенадцать тысяч северян под единым знаменем. Уверен, мы получим его, как только приедем в Гавань Теней.

— Думаешь, он правда видит в нас союзников? — недоверчиво спросила танша.

Сагромах хмыкнул:

— А ты по-прежнему осторожна во всем, что касается отношений, — он поплотнее сжал Бансабиру в кольце рук. — Я думаю, Кхассав если не верит, то хотя бы надеется, что мы друзья.

Такое откровение для Бансабиры было непростым, пусть и очевидным. Сагромах не торопил: он как никто знал, как много Бану нужно времени, чтобы признать, что тот или иной человек прочно занял свое место — какое бы то ни было теплое место — в её необъятном сердце.

— Ну и еще ему кажется важным заручиться нашим расположением, чтобы после похода и дальше приезжать на китобой и спать с северными островитянками, — посмеялся Сагромах. — Тебе не кажется, что они с Даном где-то сильно похожи?

— Кажется? — изумилась Бансабира. — Да только титул Кхассава не дает мне в обращении к нему раз за разом говорить: «Кхассав Беспримерный Юбочник».

— Что ни говори, а пока единственным его утвержденным прозвищем было Хас Терпеливый.

— Единственным и абсолютно абсурдным, — вынесла авторитетное заключение Бансабира с совершенно непрошибаемым спокойствием в лице.

Сагромах не удержался и от души рассмеялся. Втянул полные легкие воздуха — не свежего и морозного, а того, особенного, который исходил ароматом от женской кожи. Обхватывая Бансабиру со спины, поймал полы лазурного плаща с узором из серебристых нитей, отчего ткань казалась переливающейся, как волшебный ручей. Плотнее запахнул их вокруг женской фигуры — вернувшей за несколько лет после родов давно привычную воинскую подтянутость и жилистость очертаний.

Хороший вышел плащ: и этот, и другой — такой же, только легкий, летний. Едва ли кто-нибудь когда-нибудь просил женщину стать его женой, делая предложение плащами и кораблем.