Мать
Шрифт:
Она отстала от других и от мужа, остановилась перед загадками жизни и теперь не знает, что делать.
Анна Николаевна достала большой лист почтовой бумаги и описала на нем историю своего разочарования.
«Артемий, — писала она, — не сердись на меня, но сегодня я почему-то упорно думаю об этом. Я только что уложила детей в постель, осталась одна, и вот эта странная дума осаждает меня. Мне невыносимо
Отчего это так, Артемий? Я осталась здесь с моими милыми деточками… Не думай, что я не люблю их!.. Я… О, Артемий! Я глубоко их люблю! и потому-то мне так и горько за себя! Но ведь вот в чем трагедия моего существования: ты там, за работой, о которой мы мечтали вместе, а я осталась на пороге к счастью… Отчего так вышло? Ты представляешься мне воскресшим из мертвых, а я остаюсь в склепе, хотя я и жива. Отчего так вышло?..
Я слышала о том, что ты там делаешь… Из М… приехала Лида и рассказывала о тебе… Мне было приятно слышать о тебе как о герое в рабочих кварталах, среди людей, которым мы хотели отдать себя… Отчего же я не могу сделать того же? Почему мы, женщины, обречены только на роль нянек, сиделок и… Я едва не обронила слова, обидного для тебя, но воздержалась вовремя и выжгла это слово из своего сознания. Я знаю, ты по-настоящему любишь меня! Но помоги мне, вытащи меня из трясины, увлеки меня за собою!
Впрочем, об этом нельзя даже мечтать! это так несбыточно! Пусть так! Пусть я обречена на роль няньки. У меня есть крупица сознания, что я могу еще быть полезной в будущем… Вот подрастут дети, и я снова буду свободной птицей и полечу туда, куда влечет меня что-то неведомое и большое и сильное…
Мой милый Артемий! не сердись на мое малодушие! не сердись на это мое письмо с нашей елки… дети спят. Они недавно веселились и пели, а у меня сердце обливалось кровью. Я вспомнила о том, как мы с тобою ехали в прошлом году по Николаевскому мосту и ты говорил о звезде, за которой шли волхвы. Ты говорил: „У нас часто нет путеводной звезды“. Я вспоминаю то утро и путеводную звезду… Друг мой, где же моя путеводная звезда? Ее нет! Ее лучи не проникают сквозь опущенные шторы „детской“. В эту маленькую и душную комнатку не проникает луч света от моей где-то далеко мерцающей звезды… И я живу как во тьме, без исхода и без мечты…
Я
Вы все, свободные и сильные мужчины, смените нас, слабых матерей, и дайте женам право выйти на торную дорогу. Дайте же возможность отдать себя многим, всем, но не только нашим детям, нашим „детским“…».
Анна Николаевна так и не окончила своего письма и, отклонившись на спинку кресла, забылась тяжелым сном.
Рано утром она прочла написанное ночью, как-то странно посмотрела вокруг себя и тихо прошла в «детскую».
Наденька и Сережа еще спали в своих кроватках. Разметавшиеся за ночь, они показались ей красавцами.
Она укрыла их одеялами, подошла к окнам, занавешенным белыми сторами, и остановилась в раздумье.
Она упрекала себя за странные, нехорошие думы ночью. Глухое негодование вырастало в ней на детей, а теперь она стыдилась этих дум.
Ей показалось, что она причинила незаслуженную боль своим деточкам, когда они спали. Она подошла к кроватке Наденьки и принялась ее целовать, точно прося у нее прощения. Наденька проснулась, открыла глазки и улыбнулась матери. Поцелуями она разбудила и Сережу, и он, проснувшись, отвечал ей улыбкой…
Дети долго целовали мать в губы, глаза, шею, а потом снова заснули. Она долго сидела около их кроваток, а потом встала и пошла в столовую. Проходя мимо окон, она точно с испугом посмотрела на белые сторы, и что-то больное заныло в ее груди…
А за белыми сторами на окнах была другая жизнь, и неясные отголоски ее не нарушали тишины детской…
Так было и в ту великую вифлеемскую ночь… Мать оставалась в пещере около малютки, а кто-то большой и сильный сеял на земле семена всеобщего счастья!..
1901