Матагот
Шрифт:
Разъяренный дохлый кот вдруг оказался на четырех окоченевших лапах. Мне показалось, что я спровоцировал его — он как бы готовился к прыжку. Но я перевел взгляд в глубину ящика и заметил огромный револьвер с барабаном, мерцавший жирной смазкой, тщательно наложенной тонким слоем.
Оружие! Именно силы оружия мне не хватало в Ардьер. Тот, кто спрятал револьвер, не мог не питать тайных намерений.
Я не колебался. Чиркнув спичкой, я произвел быстрый адский обмен — схватил револьвер и предал очистительному огню его сдохшего хранителя.
XI
В
Гроб из поспешно и плохо обструганных досок был еще припудрен опилками, которые показались мне из-за вони тухлыми яйцами, превращающимися в личинки навозных мух.
На кладбище присутствовали вдова и несколько ретивых поклонников Бога, старых женщин, равнодушных к Кордасье, но желающих заработать частичку рая, выступая в роли адвокатов защиты в деле приспешника Дьявола.
Арендуя Ардьер, я как бы стал временным родственником покойного, которому надлежало присутствовать на кладбище, но я и в самом деле сострадал ужасной кончине хозяина Ардьер. Если сказать откровенно, мне Кордасье никакого особого вреда не причинил. Впрочем, я еще не знал, что револьвер был частью наследства, которое он мне оставил, чтобы я воспользовался этим оружием в полном согласии с его планами.
Если бы я знал!..
Жанна Леу не пропускала ни единого события жизни местного общества и держалась рядом с женщинами, одним глазом косясь на могилу, которую Говий, деревенский мастер на все руки, быстро закапывал, бросая в яму землю, перемешанную с густыми сумерками; другой глаз Жанны был направлен на крупного парня, мявшего в пальцах каскетку-ушанку. Женщина словно грызла его — губы ее дергались от нервного тика, будто у нее на кончике языка вертелись слова, которые она хотела бы произнести.
Наконец Жанна повернула голову в мою сторону и по напряженности взгляда, бросаемого ею то на меня, то на парня — хотя тело Жанны из уважения к мертвецу застыло в полной неподвижности, — я понял, что это и есть Брюлемай.
Я переключил свое внимание на подозрительного соперника Кордасье. Его поведение мне сразу не понравилось, и я разделил подозрения Жанны Леу; этот человек любил вводить в заблуждение окружающих, его красное лицо пыталось изобразить печаль, он часто кивал головой, но сожаления во всем его виде не ощущалось. Он слишком усердствовал для человека, не имеющего родственных отношений с покойным. Несомненно, Брюлемай от радости хватил лишку.
Наконец Говий полностью засыпал могилу и принялся сооружать холмик под щедрыми брызгами святой воды — по злобному лицу кюре было видно, что он никогда не упускал случая прямо или косвенно насолить сатане.
Люди удалились, плача и утешая вдову, намахавшуюся головой, когда она провожала взглядом каждую лопату могильщика, словно считала, чтобы не переплатить лишнего. Крохотная женщина, семенящая среди других, походила на черную куклу, украденную и ставшую предметом острого раздора при дележке между похитителями.
Я остался наедине с кюре, продолжавшим заупокойную службу над лежавшим под землей телом. Я был потрясен безнаказанностью
— Ну ладно, пойдем, — вдруг обратился ко мне священник, устав размахивать кадилом. — Пошли, не стоит оставаться здесь. Я много молился и испрашивал благословения. Надеюсь, этот человек — а жизнь его не была светлой — не вернется, чтобы мешать живым.
Суровый профиль кюре, нос и губы которого напоминали клюв стервятника, способствовал укреплению его репутации Божьего Хищника, с непоколебимым упорством служившего Богу. По мнению кюре, в этом сатанинском крае каждый второй, оказавшись под землей, рисковал вечным проклятием. Священник опасался мертвых, как злокачественной скрытой чумы, ибо знал: покойники наделены иным образом мышления, злобой и ревностью, о которых не догадываются живые, а если и знают о них, то слабо представляют их силу.
— Пошли, — торопил он меня. — «Они» не любят ощущать нас над собой, им не нравится, что мы разгуливаем, дышим воздухом и получаем всяческие удовольствия… Пошли… Покинем кладбище…
Я удивленно смотрел на кюре, пораженный его непоколебимой убежденностью в своей правоте.
Мог ли я ему возразить?
Он принял мое молчание за одобрение.
Выйдя за ограду, отделявшую мир мертвых от мира живых, сей страшный служитель Бога живо затворил большую решетку, показавшуюся мне новой из-за хорошего ухода, хотя ей было уже много лет. Он несколько раз повернул ключ в замке и сунул его в карман, как тюремщик, не жалующий своих подопечных.
Затем подбородком указал мне на черную табличку, укрепленную на прутьях, на которой большими прописными буквами было выведено:
МЫ БЫЛИ ТЕМ, ЧТО ВЫ ЕСТЬ,
НО ВЫ СТАНЕТЕ ТЕМ, ЧТО МЫ ЕСТЬ.
Пока я читал, кюре опустил веки с понимающим, я бы сказал, издевательским видом, что привело меня в невероятное смущение. Потом в его расширенных экзальтированных зрачках сверкнул огонек восхищения. А может быть, то был просто след безумия?
— Здесь мы можем говорить спокойно, здесь я сильнее их, — непримиримым тоном заявил он. — И если я повесил на виду это изречение, наверняка показавшееся вам вызывающим, то лишь в каче стве уступки… Я сформулировал самое горячее желание покойников, чтобы заручиться их поддержкой. Но я слежу за ними, даже повернувшись к ним спиной. Я догадываюсь, когда они собираются вернуться к живым, чтобы мучить или вредить… Серый прах! Некоторые покойники не так уж просты, а последний, этот Кордасье, посланник дьявола, может еще долго досаждать мне. Поверьте, там его характер не исправится, нет, нет!..
— Но, — рискнул я перебить священника с напускной иронией, — как вы сможете помешать им перебраться через ограду или решетку кладбища, как вы заметите их, ведь, по поверью, они становятся невидимками?
Божий Хищник зло расхохотался.
— И вы в это верите!.. Нет, они сильнее. Они возвращаются иначе, в видимой форме — бродягой, арендатором, чужаком, как вы, или чаще животным… И скажите, кто догадается, что бродяга, арендатор, чужак или пес является мертвецом, вернувшимся, чтобы творить пакости, а?