Шрифт:
Жил-был человек, который продавал слова и выкрики. Дела у него шли хорошо, хотя попадалось много людей, упорно торговавшихся и просивших сбавить цену. Человек почти всегда уступал и потому легко сбывал всякие вопли уличным торговцам, разные охи и вздохи богатым дамам и расхожие слова для указов, лозунгов, заголовков и фальшивых ситуаций.
Наконец, человек подумал, что пришло время и попросил аудиенцию у тиранчика – местного правителя, который ничем не отличался от своих приближенных и принял его в окружении генералов, министров, секретарей и чашечек кофе.
– Я пришел продать вам ваши последние слова, –
– Переведи то, что он сказал, – велел тиранчик своему переводчику.
– Он аргентинец и говорит на нашем языке, Ваше превосходительство.
– На нашем? Почему же я ничего не понял?
– Вы прекрасно все поняли, – сказал человек. – Повторяю, что пришел продать вам ваши последние слова.
Тиранчик встал, как полагается в таких случаях, и, стараясь преодолеть дрожь в коленках, приказал арестовать человека и бросить в один из специальных застенков, каковые всегда имеются при подобных правительствах.
– Жаль, – сказал человек, когда его схватили. – Ведь вам действительно захочется произнести свои последние слова, когда пробьет ваш час, и вы должны будете сказать их, чтобы потом было бы легче воспроизвести ход истории. Я хотел продать вам именно то, что вы захотите сказать, и обмана тут нет никакого. Но вы не идете на сделку и не желаете заранее вызубрить эти слова, а когда в последний момент они сами попросятся на язык, вы ни за что не сможете их выговорить.
– Почему я не смогу их сказать, если они как раз те, которые я захочу сказать? – спросил тиранчик, сделав шаг уже к другой чашечке кофе.
– Потому что вас одолеет страх, – печально сказал человек. – Когда вам накинут петлю на шею, оставят в одной рубахе, у вас застучат зубы от ужаса и от холода, и вы не сможете произнести ни слова. Палач и его помощники, среди которых будут некоторые из этих сеньоров, подождут для приличия минутки две, но так как вы будете только кряхтеть вперемежку с икотой и мольбой о прощении (это полезет из вас без всяких усилий), им надоест слушать и вас повесят.
Возмущенные помощники и, особенно, генералы окружили тиранчика, прося его немедленно расстрелять человека. Но тиранчик, бледный-пребледный, как смерть, растолкал их и заперся наедине с человеком, чтобы купить свои последние слова.
Меж тем генералы и секретари, оскорбленные таким к себе отношением, подготовили мятеж и назавтра схватили тиранчика, когда тот ел виноград в своей любимой беседке. Дабы он не смог сказать своих последних слов, они его пристрелили на месте. Затем бросились искать человека, который исчез из правительственного дворца, и тут же нашли его, ибо он разгуливал по базару, продавая выкрики торговцам и газетчикам. Бросив в тюремный фургон, они привезли его в крепость и стали пытать, чтобы он выдал слова, которые мог напоследок сказать тиранчик. Им не удалось добиться у него признания, и его забили ногами насмерть.
Уличные торговцы, которые приобрели у него слова, продолжали оглашать их на всех углах, и один из этих выкриков позже послужил призывом к перевороту, покончившим с генералами и министрами. Некоторые из них перед смертью успели со стыдом признаться себе, что в действительности человек их надул и обвел вокруг пальца и что слова и выкрики, правда, могут быть предметом продажи, но не купли, хотя это и кажется абсурдом.
И все стали потихоньку гнить а земле – тиранчик, человек, генералы и секретари, но крики продолжают раздаваться на улицах.
На
Велосипед, этот скромный трудяга, чувствует себя униженным и оскорбленным постоянными напоминаниями, высокомерно красующимися на стеклянных дверях. Известно, что велосипеды изо всех сил стараются с достоинством нести бремя своего жалкого социального положения. Но абсолютно во всех странах «вход с велосипедом воспрещен». А иногда добавляется – «и с собаками», что еще сильнее заставляет велосипеды и собак ощущать «комплекс неполноценности». И кошки, и заяц, и черепаха в принципе могут войти в роскошный универмаг Бунхе-Борн или в адвокатские конторы на улице Сан-Мартин, вызвав всего лишь удивление или великий восторг жадных до сенсаций телефонисток, или, в крайнем случае, распоряжение швейцара об удалении вышеупомянутых животных. Да, последнее может иметь место, но это неунизительно, во-первых, потому, что допускается как мера возможная, но не единственная, и, во-вторых, потому, что является реакцией на нечто непредвиденное, а не следствием заведомых антипатий, которые устрашающе выражены в бронзе или эмали, или следствием непререкаемых скрижалей закона, который вдребезги разбивает простодушные порывы велосипедов, этих наивных существ.
Но, смотрите, берегитесь, управляющие! Розы тоже несведущи и приятны, однако, вы, вероятно, знаете, что в войне алой и белой и роз умирали принцы – черные змии, ослепленные кровавыми лепестками. Не случится ли так, что однажды велосипеды будут угрожать вам, покрывшись шипами, что рога рулей вырастут и повернут на вас, что, защищенные броней ярости, они – легион числом – устремятся к зеркальным дверям страховых компаний и что этот печальный день завершится всеобщим падением акций, двадцатичетырехчасовым трауром и почтовыми уведомлениями о похоронах.
Все получают заграничные визы, а Гук, верблюд, нежданно-негаданно объявлен «лицом нежелательным». Идет Гук в полицейское управление, а ему говорят, ничего мол не поделаешь, возвращайся-ка где живешь, в оазис, – тому, кто объявлен «лицом нежелательным», бесполезно хлопотать о визе. В унынии тащится Гук к местам ушедших лет. А вокруг – родные верблюды и знакомые, и «что случилось», и «не может быть», и «почему именно ты». Направляется делегация в министерство зарубежных сообщений, но следует скандал в доме заскорузлых чиновников: «Невиданное дело… Немедленно возвращайтесь в оазис…; Будет проведено расследование».
Гук в оазисе щиплет травку день, щиплет другой. Все верблюды перешли границу, а Гук все ждет и ждет. Так прошло лето, прошла осень. Тогда Гук опять идет в город. Располагается на одной пустой площади. То и дело фотографируется с туристами, дает интервью. Мнимый престиж Гука на площади. А он-то решает, что день настал и шагает вперед, но у заставы все кончается – ведь он объявлен «лицом нежелательным». Гук опускает голову, лижет редкие травинки на площади. Однажды о нем упоминают по радио, и он, счастливый, бежит в полицейское управление. Там его опять объявляют «лицом нежелательным». Гук возвращается в оазис и ложится. Пощипывает вяло травку, а потом утыкается носом в песок. Медленно закрывает глаза – вслед за садящимся солнцем. Под его ноздрею вздрагивает пузырик – чуть дольше, чем он сам.