Матисс
Шрифт:
Гиттис ногой захлопнул за ним дверь.
Королев спустился в переулок, обошел дом, приблизился к мусорным контейнерам, освещенным фонарями. Он поднял вверх девушку, как поднимают, радуясь, ребенка, заглянул ей в лицо.
Алебастр цокнул о кладку, будто скорлупа яйца, разбитого ложкой.
Постепенно остыв, он вспомнил этих ребят, бомжей-заседателей, и как-то сразу пристал к ним. Ему не терпелось с кем-то поделиться горем. Он не мог держать его в себе, оно душило, пускало в болтовню. Он все им рассказал, но бомжи вряд
Девушка с ним вообще не разговаривала и, казалось, мало слушала. Она была дурочка и все рассматривала картинки в его книжках, покуда он рассказывал Ваде о себе.
Только корысть обусловила то, что Вадя не оттолкнул Королева. Для жалости он был слишком расчетлив: долгосрочно этот фраер был бесполезен – лишний рот, какой толк с сумасшедшего? Но вещи из потусторонней жизни, особенно не старые, особенно высокотехнологичные, такие как компьютер – они словно бы были тотемом бомжей. Вещи заворожили Вадю, и он испытывал зачарованную умиротворенность от близости к ним – к этой груде книг, компьютеру, глобусу, который со всех сторон рассматривал с тщательностью ювелира, исследующего дефект камня перед проникновенной огранкой.
Неделю они жили на вещах, потом Королев решил все продать, Вадя стал ему помогать. Они оставляли Надю на хозяйстве и тащили книги на Боровицкую, где у дома Пашкова на парапете раскладывали свои запасы. Покупали у них слабо, почти ничего, так что Королев скоро решил сдать все книги оптом букинистам-лоточникам, по утрам выстраивавшимся перед Домом книги на Арбате.
В аде не хотелось расставаться с книгами как с символом жизни, но Королева жгла идея скопить денег на дорогу, на неизвестную дорогу. Он щедро делился с Бадей половиной выручки, таким образом его подкупая.
Вадя в ответ учил Королева понемногу, в основном осторожности и бродяжнической сноровке. В ответ на его жалобы о насекомых, которых тот видел на себе, но сейчас что-то не замечает, успокоил:
– Блохи – это ничего. Блохи как прискочут, так и соскочут. А вши – те от уныния заводятся, тогда дело плохо. Вон Надька второй месяц тоскует. Мучится.
Королев посмотрел на Надю. Она что-то делала руками, какую-то мелкую работу. Блох Королев видел в детстве, когда играл с дворовыми собаками. Вшей – еще ни разу в жизни.
Наличие приличных пожитков легитимировало их проживание в подъезде. Со стороны выглядело так, что люди переезжают.
Белорусы сначала матерились, но скоро успокоились.
Гиттис уже проходил мимо – не ежась и держа пугач в кармане, а любопытно поглядывая на уменьшающуюся груду.
Королев понял, что надо формулировать свою историю – и делал это четко, назубок, как забубённый, – потому что, чужим выговаривая себя, свою беду, ему становилось проще.
Вадя про себя отметил способности Королева и зауважал. Надя слушала его в основном хмурясь, она не то чтобы не верила, – просто вот такие обороты жизни были вне ее опыта.
Наиля Иосифовна подходила говорить с Королевым: «Я думала, тебя убили!». Потом долго цокала языком, слушая, приносила хинкали.
– Ты не знаешь, как меня умоляли остаться. Говорят: вот тебе квартира, у гостиницы «Иверия», в Тбилиси это самый престижный район, на горе, – и вот тебе ресторан: делай вкусно! – Нет! вышла замуж, уехала, стала жить тут, на Тишинке, – взмахивала сокрушенно рукой пучеглазая старуха.
– На юге жить хорошо, это очень правильно, – соглашался Королев. – Я тоже на юг подамся, – сосредоточенно добавлял он.
Горе Королев забил хозяйственными заботами.
Распродав книги, отвез на Митинский рынок радиорынок компьютер. Ездил один – и тогда понял, как страшно ему одному. Примчался в подъезд на всех парах и потом уже никуда без Вади не уходил.
Теперь они с Вадей готовили к продаже автомобиль. За остаток зимы «жигуль» поник: грязный, как кусок земли, он стоял на спущенных колесах, с выбитым боковым стеклом. Из машины были украдены аккумулятор, запаска, домкрат, магнитола, слит бензин, вывернуты свечи, снят карбюратор.
Аккумулятор, карбюратор, стекло он купил на вырученные от продажи книг и компьютера деньги. Машину они отмыли, колеса накачали. Три дня простояли на авторынке у начала Новорязанского шоссе. Надя с Вадей стояли поодаль, чтобы не отпугивать покупателей. Королев к ним время от времени подходил, приносил пирогов и чаю.
Вдали жужжали, ревели, грохотали автомобили. Между рядов ходили возбужденные или нарочито важные покупатели. Продавцы суетились, подновляли, дополняли надписи, меняли цены на картонных табличках, или – выпивали на задних сиденьях, держа нараспашку все двери, капот и багажник.
Оглядевшись, Королев аккуратно вывел на «карточке» модель, год, пробег и цену.
Весна замерла перед наступлением календаря. Земля просохла, зелени еще не было, и ветер уныло гнал сухую грязь по обочинам, полным дорожного мусора…
За бесценок продав машину – пугливо озирающемуся коротышке в морском бушлате со споротыми погонами и нашивками, Королев вышел из вагончика нотариуса, отщипнул от пачки и протянул Ваде.
Тот, подумав, отвернулся:
– Ты что, процент мне платишь?
Королев озаботился гордостью Вади. Он боялся, что новые друзья его бросят. В нем проснулось бережливое желание быть любезным. Например, для Нади в подземном переходе у зоопарка он купил заводную плюшевую собачку. Она тявкала, мотала головой и, ерзая, продвигалась вперед на кривых упорных лапах.
Надя даже не взяла в руки щенка. Только поджала колени, дав ему место проползти, протявкать.
В этот вечер она что-то все время жевала, украдкой доставая из пакета.
Вадя, как обычно, молчал. Поглядывал сурово на Королева, и когда что-то из его беглой речи вызывало сочувствие, подправлялся, садился ровнее, крякал и доставал папиросу. Иногда, подумав, словно бы еще раз взвесив чужие слова, прятал обратно в пачку.