Матрешка
Шрифт:
– Иголка в сене?
– Еще одна русская поговорка: искать иголку в сене. Но вам все-таки повезло - вы что-то нашли в вашем стогу.
Мадемуазель Юго открыла сумку и протянула мне целлофановый пакет.
– Где вы это обнаружили?
– На галечном пляже во время отлива. Застрял между камней. Заметили случайно, с вертолета. Пляж дикий, на первый взгляд недоступный - крутая скала. Однако в обход скалы туда ведет заброшенная тропинка. Вся обросла травой и кустарником, ее трудно обнаружить. Другого пути на пляж нет. По ряду признаков судя - примятой
Никак было не оторваться от того, что просвечивало сквозь целлофан. Помедлив самую малость, вернул пакет мамзель.
– Узнаете?
Я молчал.
Тогда она вынула из целлофана рюкзак, а из него носовой платок, расческу, несколько канадских долларов да парочку засоленных океанским приливом боровичков, которые привели бы следопытшу в замешательство, не объясни я заранее что к чему. Я и сам до знакомства с Леной был убежден, что съедобные грибы - только те, что выращиваются на фермах и продаются в овощных лавках: шампиньоны. Порадовался за Лену - мы с Танюшей в тот день нашли только несколько сыроежек и лисичек. Вел себя безукоризненно - признал рюкзак, поделился благоприобретенным опытом в фунгологии и ответил отрицательно на поставленный вопрос:
– Нет, плавать не умела.
Хотя все равно русалка!
– Но воды не боялась, - добавил я.
– Бесстрашная.
– Хуже всего. Особенно здесь. Коварное место этот дикий пляж. Во время прилива полностью заливает, в том числе спуск тропинки. Воды здесь два человеческих роста как минимум, выбраться невозможно. К тому же, подводное течение: с одной стороны - прилив, с другой - подводный отток. Ваша жена исчезла как раз когда начался прилив - прибрежная полоса уходит под воду в полчаса. Океан коварен.
– И молчалив. Молчание моря.
– Обмен банальностями.
– Не совсем. Я хотел сказать, что море не выдает тайн - ни своих, ни чужих.
– Вот на что вы надеетесь.
– Сами знаете, надеюсь я на другое.
– Не хочу вас пугать, но если ваша жена оказалась на этом пляже во время прилива, есть несколько возможностей. Это могло быть чем угодно самоубийством, убийством, случайной смертью. Положим, она пряталась там от вас, в это время начался прилив, а тропинку она потеряла. А находка возвращает нас к вашим семейным отношениям, на которые вы пытаетесь наложить табу. Вот мы и блуждаем во тьме.
– Мне казалось наоборот - я с вами откровенен. В пределах разумного, конечно.
– Если это откровенность, то почему мы больше узнаем о ваших семейных ссорах со стороны, а не от их непосредственного участника?
– Вы все про тех соседей в кемпграунде, которые повышенные голоса приняли за скандал?
– Не только. Соседи по лестничной площадке рассказывают, что из вашей квартиры часто доносились крики, а однажды они даже вызвали полицию, потому что слышали, как вы обзывали жену и грозились ее убить.
– Не убил же!
– Тогда.
– Собираете на меня компру?
– Ее и собирать не
– Семейное убийство часто оправдано, - сказал я.
– Как и любое другое. Кроме случайного. У убийцы всегда найдутся причины. А понять - значит, простить. Только я так не думаю.
– Женщина будит в мужчине зверя. Не только в постели. Женский обман может свести с ума.
– Ну как же - во всем виновата жертва. Так можно далеко зайти. Мужчина, который не может простить убитой им женщине, что она вызвала его на убийство.
– Этого я не говорил.
– Вы вообще предпочитате о многом умалчивать.
И вдруг мне неудержимо захотелось расколоться. Кому еще как не этой француженке, прелестной во всех отношениях, кроме разве одного: она была следователем и вела дело об исчезновении моей жены.
– Лена вашего приблизительно возраста, - сказал я.
Если сложить два ваших возраста, получится мой. Отсюда вечный страх, что с ней что случится. Боялся ее потерять. Была мне как дочь. Так и думал про обеих: мои девочки. Стоило ей, не предупредив, запоздать на час-другой, дико нервничал. И всегда удивлялся, когда появлялась цела-невредима. Пока не пропала в Фанди.
– На час-другой? Не больше?
– продолжала давить мне на подкорку мамзель Юго, не заметив, насколько я был близок к исповеди.
– А те же ваши соседи говорят, что она уходила от вас.
– Случалось, - признал я с неохотой. Совсем другое хотел я ей поведать. Но она меня как-то расхолодила.
– Надолго?
– Бывало и надолго.
– И где была?
– Без понятия.
– И не полюбопытствовали?
– Представьте, нет.
– Почему?
– Не хочешь, чтобы тебе солгали, ни о чем не спрашивай. А есть кое-что похуже, чем ложь.
– Что?
– Правда. Иногда лучше мучиться незнанием, чем знать все как есть.
Говорил совсем не то, что думал.
– Вы часто ссорились?
– В последнее время - да.
– Из-за чего последняя ссора?
– На почве ревности, - сказал я, не вдаваясь в подробности.
– Из-за брата?
Я молчал.
– Мне надо поговорить с вашей дочкой.
Позвал из другой комнаты Танюшу. По первой реплике судя, подслушивала:
– Папа ни в чем не виноват. Мама его доводила!
Последнее слово было из моего словаря - как часто, должно быть, кричал Лене: "Не доводи меня!" "Сам не заводись", - отвечала Лена. Как я уже говорил, ее раздражало, что Танюша неизменно берет мою сторону.
– Никто ни в чем не винит твоего папу, - успокоила мадемуазель Юго Танюшу.
– А зачем тогда вы приехали?
– Чтобы найти твою маму.
– Маму надо искать не в Нью-Йорке, а там, где она потерялась - в лесу.
В логике Танюше не откажешь. Точно так же вмешивалась она в наши супружеские контроверзы, пытаясь внести хоть какую-то связность в обвинения, которыми мы с Леной обменивались. Больше всего от нее доставалось именно Лене. А может дети и вовсе не эмоциональны?