Матушка-Русь
Шрифт:
— Ну и вид у тебя — как быки помяли.
Неспроста зовут Игоря отчаянным и легкодумным. Такая напасть, а ему весело. Но лицо дяди снова стало злым и старым. Он хотел что-то сказать, только вздохнул и уткнул голову в колени.
…Разбив Игоревы и половецкие войска, смоленский Рюрик поспешил замириться с черниговскими. Он покорно уступил Святославу Всеволодовичу великое княжение, зато сам выторговал себе все земли киевские. И стало с тех пор в Киеве два правителя — один величался великим, а другой владел его богатствами.
А Кончак,
Игорь, узнав о том, пришел в ярость и поклялся жестоко отомстить вероломному хану. Погнался вслед, да поздно.
Стал с тех пор Игорь самым отчаянным недругом Кончака. Беспощадно зорил он половецкие гнезда быстрыми и ловкими походами. Но были то малые сечи в ближней степи. Не унять ими поганых. Жадными волчьими стаями кружат они у русских веж, огнем и смертью проносятся по городам и селам.
«С ДЕТЬМИ ПОЙДЕМ!»
Дивился Святослав, для чего дядя нарочным гонцом так спешно к себе вызывает.
В гриднице Игоревой сидели юный сын его Владимир и брат — молчаливый и грузный Всеволод. Он не охоч до больших советов: сеча — лучшая для него дума. У него темный колючий взгляд и крупные, как у всех Ольговичей, губы. Владимир по-девичьи румян, еще и бородки не обрел.
Еле сдерживает он себя:
— Не томи, отец. Чую, не за пустым позвал.
— Не за пустым. — Игорь хитро прищурился, пытливо оглядел каждого. — Замыслил я дальний поход на поганых по Дону, до самого Лукоморья — земли дедовой.
— С киевским князем? — не понял Святослав — Так он же на Днепр летовать братье скликает.
— Киев нам не указ, — зло ответил Игорь. — В своих уделах правим, своим разумом живы. И славу воинскую незачем другим отдавать.
Он помолчал.
— Земли наши черниговские, как дерево без корней, как остров среди болота. Что на нем есть, тем и живем. А дальше не ступи. Очистить бы до моря Дон от поганых, иди в дальние земли, меняй соболей и меды на восточное узорочье. Богатели бы, силой набирались. И с Киева, и с других княжеств спала бы нынешняя спесь.
— Верно! — воскликнул Владимир, — чем хуже мы Галича, или Новгорода, или Суздаля? Те на Киев не оглядываются, сами крепки стоят.
— От того и беды и разоры, что всяк за себя стоим, — угрюмо ответил Святослав.
— Опять старую песню запел: вместе да вместе. Велика гора — Русь-матушка, и не нам ее с места сдвинуть, — досадливо сказал Игорь.
Всеволод пробасил:
— Дело говорит племяш. На большой поход у нас кишка тонка. Что, если ханы всю степь на нас ополчат?
Игорь хитро прищурился:
— Не поспеют. Лазутчики донесли мне: половцы всем войском своим ко Днепру подались, на Дону лишь малые силы оставили. Пока они у киевских земель стоят, мы быстрым походом по их становищам пройдем и разор учиним. И будут Кончак и Гза локти себе кусать.
Игорь подошел к Святославу, тронул его за плечо.
— Чего насупился?
Святослав покраснел. Он съежился, сверкнул глазами, искал дерзкое слово, чтобы ответить.
Губы Игоря расплылись в улыбке. Он гмыкнул, обнажил зубы в беззвучном смехе и раскатисто захохотал. Смеялись и Всеволод с Владимиром и Святослав не знал, обижаться ему или принять слова дяди за шутку.
— А ну вас, — отмахнулся он и отвернулся, чтобы не показать улыбки.
Супруга Игорева, добрая румяная Ефросинья, обнесла гостей вином. Выпили за удачу и разъехались.
Дерзкий поход замыслен, да без дерзости удачи не сыщешь…
…Гудит над городом большой колокол, сзывает народ ко княжьему двору на совет, на вече. Побросали люди свои дела, выскакивают на улицу.
— Пожар аль явление небесное?
— Разное говорят. Может, и явление…
Улицы рыльские, как тропы в лесу, извилисты. Выходят они к божьему храму и княжьему терему. Текут по ним людские ручейки, вливаются на взгорье в широкий поток. Не вместиться всему городскому люду на просторном дворе — запрудили ближние улицы. Ветром пронеслась над толпою весть: собирает князь войско на половцев — Дон воевать, к морю путь пробивать.
Всколыхнулись, зашумели, словно улей встревоженный.
— За чужими идти — свое потерять.
— Чего тебе терять? Мышь в сусеке да таракана в печи.
— Эх, пригоню себе невольницу…
Быстро двигая локтями, пробиваются сквозь тесные ряды тринадцать дюжих молодцев.
— Самошке-кузнецу дорогу!
Шествует за ними щуплый старичишка, прокопченный насквозь кузнечной копотью. Как теленка в лосином стаде, оберегают его плечистые сыны. Выбрались в передний ряд. Встал Самошка среди именитых людей — босой, измазанный, важно вскинул бороденку. Сзади выстроились сыны. Пригладил кузнец седые вихры, перемигнулся с чадами и крикнул:
— Говори, князь!
Святослав стоит на высоком резном крыльце в окружении бояр и дружинников сивоусых. По случаю вече облачился он в воинский наряд. Шлем с золотою насечкой придерживает на руке у груди. Против степенных бояр еще младенец: и бороденка жидковата, и телом хлипок. Разве только тяжелый открытый лоб и придает ему достойную князя мудрость и величие.
С виду спокоен Святослав, но есть у него сомнение: поддержат ли рыльские люди? На всякий случай в толпу заслал крикунов, чтобы при нужде горла не жалели.
— Кузнец тута, начинай! — кричат и смеются в толпе.
Князь вперед шагнул. Речь его не была долгой. И без нее хорошо ведомо рыльскому люду, сколько обид чинят им половцы. Жгут города и села, арканят и угоняют в степь девок и отроков, продают их в рабы в дальние земли.
Потупясь, слушают люди негромкий княжий голос.
Прижатый к воротам, тянется, пытается разглядеть Святослава белобородый гусляр. То улыбнется в бороду, то хмуро бровью пошевелит. Знать, особое у него любопытство ко князю.