Маунтолив
Шрифт:
«Мне будет чем заняться перед отъездом», — сказал Маунтолив, позволив себе едва заметную нотку твердости при общей неуверенности тона.
Сэр Луис удалился в ванную и принялся чистить под краном щеткой свою вставную челюсть.
«А как насчет очередного наградного списка? — прокричал он в маленькое зеркальце над раковиной. — Ты его дождешься?»
«Да, наверное».
Вошел Мерритт с подносом, и посол крикнул:
«Поставь там где-нибудь. Стакана — два?»
«Да, сэр».
Как только Мерритт притворил за собой дверь, Маунтолив поднялся и стал
«Да, посольству это выйдет боком. Кстати, Дэвид, могу поспорить, что первая твоя реакция на сию сногсшибательную новость была: вот теперь я волен действовать, а?»
Он хохотнул, как закудахтал, и вернулся к туалетному столику в очень даже сносном расположении духа.
Маунтолив поднял голову, так и не долив себе полпорции мартини, встревоженный столь необычайным для сэра Луиса приступом прозорливости.
«Бог мой, откуда вы знаете?» — спросил он, нахмурившись.
Сэр Луис издал еще один самодовольный клохчущий смешок.
«Всем нам так кажется. Поначалу. Последний, так сказать, мираж. И ты не исключение, мой мальчик, придется и тебе через это пройти. Момент весьма деликатный. Чуть перегнешь палку, самую малость, и трудно будет остановиться — ты уже слишком высокого мнения о собственной интуиции, о собственных талантах — вот тебе и грех прямой против Духа Святаго».
«И в чем же сей грех состоит?»
«В дипломатии есть такой искус — строить политику, опираясь на меньшинство. Слабость всеобщая. Вот смотри, сколько раз мы пытались поставить на здешних правых. Ну и что? Одни неприятности. Меньшинство не стоит и выеденного яйца, если оно не готово драться. В этом все дело!»
Он принял румяной старческой ладошкой свой мартини, с удовлетворением отметив факт запотевания стакана. Они подняли стаканы и обменялись искренними, теплыми улыбками. За последние два года они и в самом деле стали старыми друзьями.
«Мне будет тебя не хватать. Но, в конце концов, через три месяца я и сам уеду из этой… этой страны».
Последние слова он произнес прямо-таки с жаром.
«Придет конец всей этой чуши насчет взвешенности. Пусть восточники подыщут на свой вкус пару-тройку непредвзятых выпускников Лондонского экономического — вот тогда и станут получать такие отчеты, какие им нравятся».
Foreign Office особо отметила недавно, что официальным сообщениям посольства недостает взвешенности. Сэра Луиса это привело в ярость, и он вспыхивал теперь при самом даже беглом воспоминании о столь неуважительном жесте в его сторону. Поставив на столик пустой стакан, он продолжил, обращаясь к собственному отражению в зеркале:
«Взвешенность, видите ли! Если им взбредет на ум отправить посольство в Полинезию, с них станется требовать, чтоб сообщения оттуда начинались чем-нибудь вроде (в голосе у него прорезались — на время цитаты — нотки жалостные и раболепные): „Несмотря на то что сведения об употреблении местным населением в пищу себе подобных в общем
Он вдруг резко оборвал сам себя и, сев, чтобы зашнуровать туфли, сказал:
«Господи, Дэвид, мальчик мой, с кем же, черт побери, я смогу здесь поговорить по-человечески, когда ты уедешь? А? Ты будешь вышагивать там в дурацком парадном мундире, с пером скопы на темечке, похожий на тропическую птицу в брачном оперении, а я — я все так же буду бегать рысью в Кремль и обратно, чтобы лицезреть скучных тамошних скотов».
Коктейль был достаточно крепким. Они оба перевели дыхание, потом Маунтолив сказал:
«И еще, я хотел прицениться к вашему старому мундиру, если, конечно, для вас подобное предложение не оскорбительно».
«Мундир? — переспросил сэр Луис — Как-то я даже об этом не подумал».
«Новый стоил бы сейчас уйму денег».
«Я знаю. Цены опять подскочили. Но мой-то, чтобы привести в надлежащий вид, посылать придется не к портному, а к таксидермисту. И знаешь, у них всегда проблемы с воротничком. Трет. Дурацкие эти галуны. И еще там на аксельбанте шнур расплелся, один или два. Слава Богу, что здесь не монархия, — единственное утешение. Они тут ходят в таких лапсердаках, что… Ну, в общем, я не знаю».
С минуту оба они посидели в раздумий. Потом сэр Луис сказал:
«А сколько ты мне за него дашь?»
Глаза его сузились. Маунтолив поколебался немного, прежде чем ответить:
«Тридцать фунтов», — тоном неожиданно энергичным и решительным.
Сэр Луис всплеснул руками, изображая полное непонимание:
«Тридцать, и только-то? Мне он встал в…»
«Я знаю», — сказал Маунтолив.
«Тридцать фунтов, — закрыв глаза, проговорил сэр Луис, и в голосе его зарокотали громы. — Ну, знаешь, мой мальчик, я считал, что…»
«Шпага-то погнута», — упрямо сказал Маунтолив.
«Да, но не очень заметно, — тут же отозвался сэр Луис — Король Сиама прищемил ее дверцей парадного лимузина. Почетный, так сказать, шрам».
Он снова улыбнулся и стал одеваться дальше, тихо напевая что-то под нос. Ему вдруг безумно понравилось торговаться. Он резко обернулся.
«Пусть будет пятьдесят», — сказал он.
Маунтолив раздумчиво покачал головой.
«Это слишком дорого, сэр».
«Сорок пять».
Маунтолив встал и прошелся взад-вперед по комнате. Удовольствие, которое старик получал от этого поединка воль, было само по себе забавно.
«Я дам вам сорок», — сказал он наконец и снова сел, осторожно, неторопливо.
Сэр Луис яростно драл свои седые волосы двумя тяжелыми, с черепаховыми спинками щетками.
«У тебя в кладовке осталось что-нибудь выпить?»
«Ну, если честно, да, осталось».
«Тогда Бог с тобой, бери за сорок, если накинешь сверху пару ящиков… что там у тебя? Приличное шампанское есть?»
«Есть».
«Ну и ладно. Два — нет, три ящика его самого».
Они рассмеялись оба, и Маунтолив сказал: