Маяковский
Шрифт:
В ответ на вопрос - кому Маяковский нравится и понятен?
– поднимается лес рук, я вслед за этим гремят аплодисменты.
Тем не менее он разъяснял: «Искусство не рождается массовым, оно массовым становится в результате суммы усилий...» Он разоблачал версию «о сегодняшней всехной понятности Пушкина» как полемический прием, направленный против него, против других поэтов нового времени. Жил, работал и писал в убеждении, что его читатель - «это вузовская молодежь, это рабочая и крестьянская комсомолия, рабкор и начинающий писатель...».
Поэт отнюдь не игнорировал всю массовую аудиторию, всех возможных читателей в среде рабочих и крестьян, но он смотрел вперед, он ощущал стремительный
Он ездил по городам и выступал в любых аудиториях, потому что видел в этом необходимость не только для себя - для поэзии в целом. Общение с массовой аудиторией давало ему ощущение читателя, вызывало на прямой разговор с ним, на откровенность. Может быть, поэтому Маяковский скептически относился к актерскому чтению стихов, отдавая полное преимущество авторскому и не соглашаясь с тем, что автор может хорошие стихи прочитать плохо («В. И. Качалов читает лучше меня, но он не может прочесть так, как я»).
Маяковский попросил присутствовавшего на одном из его выступлений артиста Артоболевского вступить с ним в соревнование: кто лучше прочитает «Необычайное приключение». При этом отнесся к чтецу с полным уважением, спросил: «А вы не обидитесь, если после вас я сделаю свои замечания и прочту его по-своему?» И после чтения отметил, что «у артиста красивый голос», но что исполнение все-таки «актерское». Прочитал сам. Прочитал превосходно, выслушал замечания Артоболевского. На вопрос: кто лучше?
– публика отвечала разноречиво. Хотел было голосовать, но не стал. И всегда впоследствии принципиально отстаивал преимущество авторского чтения. Маяковский на сцене был «поэт-театр». «И все его снимания пиджака, вешания его на спинку стула, закладывания пальцев за проймы жилета или рук в карманы, наконец, ходьба по сцене и выпады у самой рампы - были действиями поэта-театра...» (П. Незнамов). Театральные работники завистливо посматривали на его выступления: какой прекрасный материал пропадает для сцены!..
Располагало публику поведение Маяковского. Чаще всего он входил на сцену, деловито здоровался, ставил на стол бутылку нарзана или графин с водой, доставал из кармана свой плоский стаканчик, который постоянно носил с собой, снимал и вещал на спинку стула пиджак, поддергивал (или даже закатывал) рукава рубашки и объявлял: «Начнем работать». И та серьезность, деловитость, с какой он «устраивался» на сцене, вызывала к нему доверие как к человеку слова и дела.
Конечно, тут есть и элементы игры, почти незаметной для внешнего наблюдения. Публика быстро привыкает к его манере держать себя на сцене. Привыкает и принимает эту манеру.
Маяковского раздражали вопросы о поэтах: кто лучше, кто хуже?
В Харькове на вечере спросили:
– Почему вы считаете, что Андрей Белый хуже, менее талантлив, чем «красный Маяковский»?
– Да уже потому, - ответил Маяковский, - что он «белый». Нечего мериться талантами, не это важно. Важно то, кому талант поэта служит, для кого, для чьего дела он работает.
Вечера и выступления - это работа. Трудная работа.
– Все-таки устаешь, - говорил он Кассилю, вышагивая по тротуару после вечера в Политехническом.
– Я сейчас как выдоенный, брюкам не на чем держаться. Но интересно. Люблю. Оч-ч-чень люблю все-таки разговаривать. А публика который год, а все прет: уважают, значит, черти. Рабфаковец - этот сверху... удивительно верно схватывает. Приятно. Хорошие ребята.
Поездки и выступления, отнимая много времени, не заслоняли целеустремленной издательской, журналистской
Не охладила его и неудача с журналом «Леф». В конце августа - начале сентября 1926 года, он пишет заявление в отдел печати ЦК ВКП(б) и в Госиздат об издании журнала «Новый Леф», обосновывая свою просьбу задачей «использовать искусство для социалистического строительства одновременно с максимальным повышением качества этого искусства», связывая задачи журнала с «очередными задачами, выдвинутыми партией и Советской властью».
И на этот раз разрешение на издание журнала было получено очень скоро. Госиздат даже обязался выпустить первый номер в декабре, но все же не успел. Журнал стал выходить с января 1927 года. Причем, выступая на вечерах, Маяковский сам проводил подписку на журнал (как иногда садился в кассу и сам продавал билеты на свои вечера).
Первый номер журнала «Новый Леф», вышедший в начале января 1927 года, открывался передовой статьей «Читатель!», написанной Маяковским. «Читатель!» - программная статья. Программа «Нового Лефа» мало чем отличается от программы его предшественника - «Лефа». Но здесь Маяковский справедливо указал на опасность измельчания культуры под влиянием нэпа. «Рыночный спрос, - говорится в статье, - становится у многих мерилом ценности явлений культуры», а «мерило спроса часто заставляет людей искусства заниматься вольно и невольно простым приспособленчеством к сквернейшим вкусам нэпа».
На болотной почве нэпа пышным цветом расцветал отравленный букет того, что сейчас называется «масскультом». Маяковский это видел и чувствовал острее многих современников. Поэтому тезис: «Леф - видит своих союзников только в рядах работников революционного искусства», - выдвинутый в статье, имел вполне практическое и политическое значение!
В статье повторяется тезис о том, что Леф «искусство отображения жизни заменяет работой жизнеустроения». С этой позиции Леф не сдвинулся. Но в целом Маяковский ратовал за искусство действенное, революционное по духу, подчиненное задаче обновления мира. Этот пафос был ярко выражен в напечатанном в первом номере стихотворении «Письмо писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому».
В издательском плане дело с «Новым Лефом» пошло лучше, чем с его предшественником. В феврале вышел уже второй номер, в марте - третий... Во втором номере опубликовано стихотворение «Нашему юношеству», отрывки из сценария «Как поживаете?» и статья «Караул!».
Статья остро полемическая. Маяковский с гневом и болью пишет о том, как неквалифицированно работают с авторами руководители Совкино, он рассказывает, как шло обсуждение его сценария «Как поживаете?». В одном случае - «под сплошную радость и смех» с последующими безудержными похвалами (слушали специалисты), а в другом - «слушали с унынием» и: «Сценарий непонятен массам!» (слушали члены правления Совкино, отклонили).
Маяковский справедлив в своем гневе:
«Почему у бухгалтера в культуре и искусстве решающий голос, - спрашивает он, - а у деятеля культуры и искусства даже нет совещательного в их бухгалтерии?»
Многие встречи во время поездок по городам превращались как бы в студийные занятия. Маяковский никогда не отказывал в просьбах встретиться литкружковцам, начинающим поэтам, журналистам, он умел вести эти встречи на уровне откровенного товарищеского разговора о литературе, о стихах. К нему охотно шли, напрашивались, учились у него.