Майами
Шрифт:
Наконец он затих, и она улыбнулась ему, смахивая каплю пота.
— Лучше, чем церковь в воскресный день, правда? — сказала она.
18
Мери Уитни спускалась по лестнице. Внизу, в величественном холле ее дома, который был не совсем домом, ее гости глядели наверх, как это им и полагалось. Это называлось совершать церемонию входа, и она всегда хорошо ее исполняла. Приемы были вроде пастушеской работы. Ты могла направить овец туда или сюда, согнать их вместе в загон, обратить в паническое бегство, набить едой, остричь и, что
Рокот беседы затих, когда все устремили тусклые взоры на свою хозяйку. Это был Палм-Бич, и вот уже все васповские персонажи воспарили, словно осы [12] , на волшебных крыльях превосходного питья.
Пышка и Брюс Сатк, на которых падет вина, если вечер окажется неудачным, маячили внизу у подножия лестницы.
— Все выглядит чудесно, дорогие мои, — пропела она, поравнявшись с ними. — Жаль только, что мы испортили все, пригласив таких жутких гостей.
— Они быстро становятся веселыми, — доложила Пышка. — Видимо, мы совершили ошибку, не расставив повсюду канапе.
12
Игра слов: W.A.S.P. — Васповский — от WASP — принадлежащий к англо-саксонской, протестантской части населения США.; wasp (англ.) — оса.
— А уж это чушь, — заявила Мери. — Тогда они не захотят языков жаворонков и соте из верблюжьих ресниц либо какой-нибудь еще белиберды, которую ты запланировала им на обед. Гляди-ка, Брюс. Я знаю, что немного туповата, но не мог бы ты напомнить мне тему этой погребальной церемонии? Она не угадывается с первого взгляда.
Брюс восхищенно хихикнул, сраженный едким языком Уитни.
— Ламбада, дорогая моя. Лови звуки. Хватай заряд приторных испанских «экстрас», пьющих энергию толпы, как вампиры. Ожидай с жадным предвкушением жарких совокуплений кабаре.
Мери пристально оглядела помещение. Дюжина мускулистых испанцев кружилась и вертелась среди снисходительно и заинтересованно улыбавшихся палмбичцев, поражая позами и закручиваясь спиралью в согласии с латиноамериканскими музыкальными ритмами.
— Боже, — сказала Мери. — Так вот они где? Я надеюсь, что парамедики находятся поблизости. Сердца у большинства из тех, кто явился сюда, не бились учащенно уже много лет. Можно ожидать много несчастных случаев.
Она тряхнула головой и засмеялась. Мысль о смерти была такой успокаивающей. Разве могло быть что-нибудь более угнетающее, чем вечная жизнь?
— Пусть потолкаются тут немного, прежде чем мы покажем им жратву? — спросила Пышка.
— Дай собаке почуять кролика, — добавил Брюс.
— Это мой прием. Я устраиваю потеху, — сказала Мери Уитни. — Ваше дело декор. Кстати, о шутках, — добавила она зловеще. Внезапно она рванулась в толпу и схватила кого-то за рукав. Она действительно
— Питер, дорогой, это чудесно. Какое половое извращение с твоей стороны явиться ко мне на вечеринку. И все-таки я догадываюсь, как это там у вас, писателей. Вы скорее согласитесь на дорожно-транспортное происшествие, чем останетесь сидеть перед пустым листом бумаги.
Питер Стайн улыбнулся ей в ответ. Мери Уитни была единственной персоной в мире, которая могла вызвать у него улыбку, говоря о писательском бессилии. Она была, конечно, права. Приемы казались ему тяжкой работой, вроде рытья канавы, особенно если их устраивали на Палм-Бич, где интеллектуалы были вымирающим видом. Но все же это лучше, чем одинокая борьба за обретение слов.
— Нонсенс, Мери, это исследование и поиск. За один единственный вечер можно набрать материала и тем на всю жизнь. Ты мой единственный вход в тайный мир женщин.
Он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, и она ответила ему тем же, в европейском стиле. Ее глаза сверкнули.
— Чушь, мой милый. Я не узнаю женщину, даже если она сядет мне на лицо. Вот мужчины другое, их я знаю, дорогой мой. А сейчас я скажу тебе кое-что бесплатно. Самое время сбить тебя с ног.
Снова он засмеялся, откинув назад суровое, красивое лицо и позволяя смеху выливаться из него, словно освежающей холодной воде из душа. Господи, ему было хорошо, когда он смеялся. Казинс прав. Это лучшее лекарство.
— Кто-нибудь есть на примете?
Она оглядела его с головы до ног. Он был невероятно привлекателен, но было в нем и еще гораздо большее, чем это. Он выглядел таким интересным. В наполненном народом холле ты знал, что все эти незначительные разговоры просто не вязались с Питером Стайном. Загар, твердое тело под доисторическим смокингом, проблески седины во всклокоченных волосах являлись прелюдией. Вскоре тебя уже завораживали хрупкие линии вокруг рта, ум в сверкающих карих глазах, привычка жестами подкреплять слова, подчеркивать их, стирать, строя из них крещендо, звучащее в твоих ушах.
— Я полагаю, что лучше меня никого и нет, — заявила Мери Уитни. Это была просто шутка.
— Но я слишком стар для тебя… и я не играю в теннис.
— Грубиян, тебе известен мой секрет. — Однако Питер кстати вспомнил об этом. Где же поклонник Иисуса? Он ведь показывал Родригес дом. Им бы лучше не удаляться далеко от дома в кусты. Она внимательно оглядела комнату. Нет, мальчик-бимбо отсутствовал. Мурашки замешательства взорвались на ледяной поверхности сердца Уитни. Проклятье! Может, ей совершить быстрый обход своих владений перед обедом и пресечь в зародыше что-либо скверное?
Она снова повернулась к Питеру.
— Как продвигаются «Грезы»?
Это было quid pro quo для теннисного броска.
Он поморщился.
— У меня бывали и более быстрые книги.
— Послушай, дорогой. Искусство как секс. Чем больше оно требует времени, тем лучше в итоге. Кстати о последнем. Я приготовила для тебя к обеду челн в страну грез. Криста Кенвуд. Ну, как насчет этого? Если уж это не благотворительность, то тогда я уж не знаю что.
Питер Стайн не смог удержать смущения, оно разлилось по его лицу. Имя Кристы Кенвуд было написано на его щеках.