Мазепа
Шрифт:
– К коням, детки! – сказал он хладнокровно. – А ты, Москаленко, останься со мною.
Казаки побежали опрометью из комнаты, и тогда Палей сказал:
– Если польская погоня воротилась так скоро, то, верно, Иванчуку не посчастливилось. Защищаться здесь будет бесполезно. Ты, Москаленко, попробуй счастья и пробейся чрез неприятеля, а я останусь здесь и взлечу на воздух вместе с ляхами, с ляшками и ляшенятами. Один конец! А Палея не видать им живого в своих руках и не ругаться над седою его чуприною! Ступай!
Москаленко бросился на шею Палею.
– Отец мой, благодетель мой! послушай моего
– Ни слова! – сказал Палей. – Как я сказал, так быть должно. Я раздумал прежде, что должно делать. В темноте, в беспорядке я скорей могу попасться в плен… Нет, этого не будет! Прощай, хлопче! Коли тебе удастся увидеть жену мою и детей, скажи им, что я всех их благословляю, и отдай им вот этот отеческий поцелуй! – Палей поцеловал Москаленка в голову. – Все деньги мои и все золото и серебро разделите на три части: одну часть жене моей и детям, а остальное вам, хлопцы, на равные части!.. Ах, как жаль, что мой Огневик пропал!.. Вам не устоять без меня, детки! Ступайте на Запорожье, к Косте Гордеенке, и служите у него… Но к Мазепе чтоб никто не смел идти… Это последняя моя воля! Ступай!..
– Батько! Пане гетман!.. – воскликнул Москаленко.
– Ни слова более! Ступай!.. Время дорого. Москаленко со слезами на глазах выбежал из комнаты. Палей взял свечку со стола, раскурил свою трубку и перешел в комнату, где лежали связанные поляки вокруг бочки с порохом. Он выломал кинжалом одну доску из верхнего дна бочки и поставил на краю дна свечу.
– Ну, Панове ляхи, – сказал Палей, – я думал, что вам завтра должно висеть, ан пришлось вам плясать на воздухе. Подождем музыки!
В это время казаки ввели пана Дульского и принесли кучу бумаг.
– Сложите бумаги в угол, – сказал Палей, – а пана привяжите к бочке, вместе с его приятелями!
Казаки немедленно исполнили приказание вождя.
– Не я виноват, пане Дульский, – сказал Палей, – что не могу сдержать слова! Ты знаешь наше условие! Детки, ступайте к коням!
Казаки, не понимая ничего, вышли из комнаты. Палей сел на бочку с порохом, поставил свечу на пол и продолжал курить трубку, поглядывая то презрительно, то насмешливо на несчастных, внутренно приготовляющихся к ужасной смерти. Они также слышали выстрелы, слышали решение Палея и знали, что он не изменит своему слову. Некоторые из них громко молились, другие исповедовались друг другу в грехах.
Но выстрелы замолкли. Прошло с четверть часа, и все было спокойно. Тишина не прерывалась ни криками, ни звуком оружия, ни конским топотом. Палей не понимал, что все это значит. Он внимательно прислушивался.
Вдруг внизу лестницы послышался шум и говор. Палей взял свечу и, устремив взор к дверям:
– Всему конец! – сказал он и с нетерпением ждал, чтоб неприятели вошли в комнату, намереваясь в ту минуту поджечь порох. Моления умолкли: несчастные ожидали взрыва.
– Где он? где батько? – раздалось на лестнице.
Сердце Палея вздрогнуло. Это был знакомый, милый ему голос.
– Батько! где ты? – повторилось в соседней комнате.
– Здесь! –
– Это ты, мой Богдан, мой любезный сын! – воскликнул Палей, прижимая Огневика к сердцу. – Ну, теперь я умру спокойно! – сказал Палей, вздохнув протяжно, как будто камень свалился с его сердца. – Садись-ка да расскажи мне, каким образом ты избавился из когтей демоновских?
Между тем Огневик смотрел на несчастных связанных поляков, лежащих вокруг бочки с порохом почти без дыхания. Он взял Палея за руку, вывел в другую комнату и сказал:
– Ты посылал меня, батько, к гетману Мазепе с тем, чтоб я помирил тебя с ним. Ты обещался вступить под его начальство, не правда ли?
– Точно так! Я не отпираюсь от своего слова, – отвечал Палей. – Вы же сами решили, что нашей вольнице нельзя долго держаться и что одно средство остается нам, пристать или к войску Малороссийскому, или в Польше. Я лучше стану служить черту, чем ляхам, и так надобно было помириться с чертовым братом, с Мазепою!
– Я помирил вас, батько, и помирил искренно, – сказал Огневик. – Но первым знаком дружбы с твоей стороны, батько, должно быть освобождение сих несчастных. – Огневик указал на связанных поляков.
– А это зачем?
– Затем, что если ты признаешь власть гетмана войска Малороссийского и Запорожского и хочешь быть приятелем пана Мазепы, то не должен делать набегов без его воли и обижать его приятелей. Пан Дульский друг Мазепы.
Палей стал разглаживать свои усы и задумался.
– Расскажи-ка мне прежде про нашу мировую! – сказал Палей.
– Клянусь тебе Богом, – возразил Огневик, – что мы с тобой, батько, не знали гетмана Мазепы, почитая его злым, бездушным и коварным. Я проник в сердце его…
– Постой! – сказал Палей, схватя Огневика за руку. – Он обманул, опутал тебя!
– Нет! он не обманул меня, а открыл мне свою душу, свои горести и поверил мне свои опасения, свое жалкое положение на высоте. Мазепе так же нужна твоя дружба, как тебе его. Вместе вы будете сильны, чтоб оградить права и вольности Малороссии и Украины, а поодиночке погибнете оба, жертвою силы и хитростей политики. Верь мне, батько; я твой душою и ни об чем не думаю, ничего не желаю, как твоей славы, твоего спокойствия и блага родины… – Затем Огневик рассказал Палею все свои похождения в Батурине, умолчав, однако же, какою хитростию он был обезоружен и ввержен в темницу, и, изложив потом подробно волю Мазепы и все его сомнения насчет твердости казацких привилегий, присовокупил:
– Гетман Мазепа оставляет за тобой, батько, полк Хвастовский и все земли, забранные нами у поляков, обещая ходатайствовать об уступке оных тебе навсегда, за денежное вознаграждение; а от тебя требует только наружной подчиненности, желая действовать во всем с обоюдного вашего совета и согласия. Но пощади слабость его, батько! Старик влюблен смертельно в княгиню Дульскую и даже хочет на ней жениться. Пожертвуй своей победою общему благу! Вот первый случай доказать Мазепе, что примирение твое искреннее и что ты чтишь его волю и даже угождаешь ему… Дай свободу твоим пленникам и откажись от добычи! Палей снова задумался и, помолчав несколько, сказал: