Меч космонавта (tmp)

Тюрин Александр Владимирович

Стражи перестали видеть приговоренного к казни, для них площадь нежданно изменила свой вид. Напротив плахи появилась еще одна плаха, токмо большего размера, а дальше еще одна, каковая заслоняла свет, но имела очертания размытые и нечеткие, а потом еще одна, уже как гора или грозовая туча.

Злодей князь Ишимский сам перестал видеть стражей - со всех сторон теперь были рыночные ряды - вдоль одного из них государев преступник и бросился бежать, ино лететь. При том липкий пот стекал по его лбу, спине, ногам, ведь путь не кончался и был совсем безлюден, коли не считать нескольких упокойников, распростертых в пыли и грязи. Князю Ишимскому помыслилось даже, что сам он тоже преставился и оказался в аду. А не упал обессилевший

злодей лишь потому, что невдалеке замаячила худая даже тщедушная фигура в серой рясе, которая как бы поманила и повела его. Ито наткнулся бежавший с плахи на одного из своих сотоварищей. Верный человек провел князя Ишимского узкими улочками к возку, каковой и вывез осужденного вон из города в бочке из-под пива. Когда прошло наваждение у стражей, то государственного злодея и след простыл. (Нечеловек Фома отметил, что, немного поиграв с реальностью, он, похоже, внес большие изменения в учебник истории. Впрочем, нынче ему полагалось выполнить задание начальства, спасти гнусного царя Макария и тем самым поддержать стабильность исторического процесса. Только вот какую телесную оболочку для этого мерзкого дела подобрать?)

Неспокойно царствовалось теперь Макарию. После истребления нежити, принявшей вид полковника Остроусова, напасти не исчезли. Напротив они сменяли одна другую. Стоило только самодержцу снарядить выезд из дворца, как случалось происшествие. То рушилась на дорогу стена дома или посреди улицы начинала зиять бездонная яма, или же путь густо зарастал деревьями. Ино на деревянной мостовой весь поезд принимался скользить словно по льду, ино прилипал к ней колесами и копытами, словно клеем была она промазана. А один раз царский возок застрял в навроде неглубокой лужице, да намертво, и к тому же стал утопать. Пришлось его спешно бросить - и пока царь выбирался, сам едва в оной луже не утонул, еле вывернулся из объятий грязи.

В итоге Макарий порешил никуда более не ездить и запил горькую в своем дворце, стоящим за крепкой и широченной стеной Детинца. Даже баб он прекратил воровать на городских улицах, а довольствовался горничными девками и дебелыми кухарками. Впрочем и тут напасти не прекратились, а скорее умножились. Развелись во дворце какие-то крысы преогромного размера, иже просачивались в самые мелкие скважины, и ухитрялись харчить людей, особливо сдобных кухонных баб. Опричь того, грызуны сожрали и верховного ревнителя Святоеда, об чем царь не шибко сожалел - главный вероучитель много ведал лишнего.

Царь, лично возглавя дворцовую гвардию, устроил облаву на колдовских тварей вместе со своим демонометром и демонобоем. Взламывал Величество полы и стены, открывал самые темные подвалы, спускался, не радея о животе своем, в самые глубокие подземелья, сыскал не только кучу человечьих костей, но даже несколько совершенно забытых узников, которые издавна питались мышами, слизнями и пауками. Узникам тут настал конец от меча и копья - на тот случай, ежели они связаны с бесовской силой. Попадались навстречу и дьявольские крысы, каковые тут же истреблялись жезлом-демонобоем. Наконец, в самом дальнем углу самого большого подземелья (что располагалось под Поварской башней, где готовился харч для всего двора), встретился царю крысиный король, крысодракон. Тот будто состоял из множества сросшихся тварей, причем некоторые головы у него были человеческие - словно позаимствованные у пропавших кухарок, у Святоеда и каких-то неизвестных лиц. Вдобавок новые и новые крысы то и дело отпочковывались от поганого многоглавца.

Царь с гвардейцами, не спужавшись, свирепо бросился в бой. И рубили они крыс мечами да секирами, и гвоздили палицами, и жгли факелами. А самое главное - самодержец хоробро и умело орудовал демонобоем, замыкая крысодракона в уничтожительное пушистое облако. И замкнул - многочленное чудище ревело, как будто силилось

что-то сказать, судорожно дергалось, разделялось и вновь соединялось, меняло облики, обращалось в клубок змей и коркодилов, в стайку обольстительных девиц, в собрание почтенных старцев, но Макарий не выпускал преисподнюю нечисть из своих мощных уз. Он умело совмещал прицел демонобоя с его целеуказателем и нажимал на кнопку с волшебной надписью "Delete".

Но прежде чем исчезнуть крысиный царь промолвил:

–  Не врага, а друга ты лишил ты телесной оболочки, ведь я - посланец дружественного Технокома. А враг остался рядом с тобой. Вряд ли я еще сумею помочь тебе, тиран.

Государь, не смутившись, вопросил:

–  Если ты друг, то зачем сшамал Святоеда и столько кухонных баб?

–  Таковы законы функционирования моих телесных форм, им нужна легкоусваиваемая физическая энергия. К тому же все, кого я расщеплял, имели внутри гнездовья враждебной нитеплазмы.

Царь не поверил такому признанию и додавил уничтожительную кнопку.

И вот брань закончилась - крысодракон и его подданные превратились в шевелящиеся завитушки, затем в синеватый туман, иже растаял полоска за полоской, узор за узором.

Самодержец даже пожалел, что нету рядышком какого-нибудь летописца, а еще лучше писателя-повествователя, который анонимно сочинил бы повесть "Об убиении окаянного чудовища благоверным кесарем Макарием". Однако насколько он мог припомнить, последнего непридворного повествователя сожрали собаки во время царской охоты, а трое придворных писателей скончались один за другим от обжорства, пьянства и любовных излишеств еще в прошлом годе.

Государь опосля немеркнущих подвигов хорошо попарился в баньке, попользовался отроками, недавно взятыми в дворцовую гвардию, и криворожими свинарками, таскавшими помои дворцовым хавроньям - даже такие никудышные девки распаляли царский хрен после одержанной победы. Всего было отдрючено двенадцать особей обоего пола, не считая двух коз - Макарий погоревал, что подобные вещи нельзя занести в летопись и даже подумал о перемене веры. А почему бы не принять негритянскую религию вуду, в которой приветствуются половые подвиги и даже искусное людоедение?

Выпив жбан вина, доставленного из-за Урала-хребта, самодержец наконец угомонился и улегся почивать на перины из лебяжьего пуха.

Но всю ночь напролет царю казалось, что кто-то давит ему на грудь и проснулся он с ранья - дремы не было ни в одном глазу, лишь сухость во рту, колочение сердца и тягость с пучением в кишках.

"Переупражнялся я вчера на радостях, - невесело подумалось самодержцу, - увы, нет счастья в жизни."

Он окликнул постельничего слугу, тот не отозвался; ударил в колоколец, караульный гвардеец не явился.

–  Ну, я им покажу, - шептал царь, опуская ноги в собольи чувяки, - колесую, разорву деревьями, скормлю свиньям.

Макарий выбежал из спальни и споткнулся об постельничего, который, как и положено, дрых у порога. Вернее не споткнулся, а вляпался. В свете масляной лампы было видно, что верный слуга лопнул посреди, по краям длинной раны бахромой свисали нити, более того они шевелились, как и содержимое живота. Царь с проклятием вернулся в спальню, схватил демонометр и демонобой, уничтожил рваную куклу, в которую превратился его верный слуга, и выскочил из покоев в коридор. Двое дворцовых гвардейцев, как и надлежало, стояли на страже по обе стороны от резных позолоченных дверей. Вернее не стояли, а висели на нитях, уходящих куда-то вверх. Те еще сокращались и удлинялись, отчего воины немного шевелились. Царь разорвал одну из нитей и дернул на себя. Она потянулась из гвардейца, как из тряпичной куклы. Макарий отпустил нить, но она продолжала вылезать, а следом полезли и другие. Через минуту от верного воина остался на память лишь какой-то веретенообразный остов.