Меченосцы
Шрифт:
В самом деле, через несколько времени он увидел во мраке десятка полтора всадников. Один ехал во главе их, на несколько шагов впереди, но, по-видимому, не намерен был прятаться, так как распевал во всю глотку. Збышко не мог расслышать слов, но до ушей его доходили веселые восклицания "гоп", "гоп", которыми незнакомец кончал каждый куплет песни.
"Наши", — подумал Збышко.
Но все же окликнул:
— Стой!
— А ты сядь! — ответил шутливый голос.
— Что вы за люди?
— А вы?
— Зачем вы за нами едете?
— А ты зачем загораживаешь дорогу?
— Отвечай,
— А у нас не натянуты… Стреляй!
— Отвечай по-людски, а то тебе плохо будет.
На это Збышке ответили веселой песней.
Удивился Збышко, услышав такой ответ; затем песня оборвалась, но тот же голос спросил:
— А как здоровье старого Мацьки? Дышит еще?
Мацько приподнялся на телеге и сказал:
— Ей-богу же, это наши.
А Збышко тронул коня вперед.
— Кто спрашивает про Мацьку?
— А сосед, Зых из Згожелиц. Уже с неделю еду за вами и расспрашиваю по дороге людей.
— Батюшки! Дядя! Это Зых из Згожелиц! — воскликнул Збышко.
И они стали радостно здороваться, потому что Зых был действительно их соседом, к тому же хорошим человеком и общим любимцем, чем обязан был необычайной своей веселости.
— Ну, как поживаете? — спросил он, тряся руку Мацьки. — Гоп еще или уже не гоп?
— Эх, уж не гоп, — отвечал Мацько. — Но вам я рад. Боже ты мой милостивый, да мне кажется, что я уже в Богданце.
— А что с вами? Я слышал, немцы вас подстрелили?
— Подстрелили собачьи дети. Наконечник у меня между ребрами остался.
— Господи! И что же? А медвежье сало пить пробовали?
— Вот видите! — сказал Збышко. — Все медвежье сало советуют. Только бы добраться до Богданца. Сейчас же пойду ночью с топором на пасеку.
— Может быть, у Ягенки найдется, а нет, так пошлю к кому-нибудь.
— Какая Ягенка? Ведь вашу жену звали Малгохной? — спросил Мацько.
— Э, какая там Малгохна! В Михайлов день будет три года, как Малгохна лежит на кладбище. Норовистая была баба, упокой, Господи, ее душу! Да и Ягенка в нее, только еще молода… А Малгохне я говорил: "Не лезь на сосну, коли тебе пятьдесят лет". Так нет же, влезла. А ветка обломилась — и бац. Так я вам скажу — даже яму выбила. А через три дня — и дух из нее вон.
— Царство ей небесное, — сказал Мацько. — Помню, помню… Как, бывало, упрется руками в бока да начнет чудить, так работники от нее в сено прятались. Да уж зато хозяйка была… С сосны, значит, свалилась?… Ишь ты…
— Свалилась, как шишка зимой… Ох, вот горе было! Знаете, после похорон я с горя так напился, что три дня меня не могли разбудить. Думали — тоже окочурился. А сколько я потом наплакался — так и ведром не вынесешь. А насчет хозяйства молодец и Ягенка. Теперь ею весь дом держится.
— Я ее еле помню. Когда я ее знал, она не больше топорища была. Под лошадью пройти могла, головой живота не задевши. Да давно уж это было, выросла небось.
— В день святой Агнесы пятнадцать лет минуло; да уж я ее почти год не видел.
— А что с вами случилось? Откуда вы возвращаетесь?
— С войны. Кто же меня заставит дома сидеть, коли есть Ягенка?
Мацько, хоть и болен был, но при упоминании о войне насторожил уши и спросил:
— Может быть, вы с князем Витольдом под Ворсклой
— Был, — весело отвечал Зых из Згожелиц. — Ну не послал ему Господь Бог удачи: разбил нас Эдигей на голову. Прежде всего лошадей у нас перестреляли. Татарин в рукопашную не идет, как христианский рыцарь, а все издалека из луков стреляет. Ты на него наскочишь, а он увернется и снова стреляет. Делай с ним, что хочешь. В нашем войске, изволите видеть, рыцари страсть как похвалялись: "Мы, — говорят, — даже копий не наклоним, мечей из ножен не вынем, а лошадиными копытами этих червей раздавим". Хвалились они, хвалились, а как начали стрелы свистать, так что темно от них стало, вот тебе и вся битва кончилась. Из десяти насилу один жив остался. Поверите ли, больше половины войска да семьдесят князей, литовских и русских, на поле осталось; а что бояр и разных дворян, да разных, как они говорят, отроков [10] , так и две недели не пересчитаешь.
10
Отроками на Руси (X–XI вв.) называли младших дружинников князей и крупных феодалов.
— Слышал, — перебил его Мацько. — И наших рыцарей-добровольцев тоже много полегло.
— Да даже девять меченосцев, пришлось и им послужить Витольду. И наших много, потому что, как сами знаете, где другой назад оглянется, там наш оглядываться не станет. Больше всего надеялся князь на наших рыцарей и не хотел иметь в битве возле себя другой охраны, кроме одних поляков. Хе-хе! Все кругом него повалились, а ему ничего. Погиб пан Спытко из Мельштына, и мечник Бернат, и мечник Миколай, и Прокоп, и Пшецлав, и Доброгост, и Ясько из Лазевиц, и Пилик Мазур, и Варш из Михова, и воевода Соха, и Ясько из Домбровы, и Петрко из Милославля, и Щепецкий, и Одерский, и Томко Лагода. Кто их всех пересчитает. А некоторые так утыканы были стрелами, что были словно ежи, даже смешно смотреть было.
Тут он на самом деле рассмеялся, точно рассказывал что-то чрезвычайно веселое, и вдруг запел.
— Ну а потом что? — спросил Збышко.
— Потом великий князь бежал, но сейчас же ободрился, как всегда с ним бывает. Чем крепче его согнешь, тем лучше отскочит, как ветка ореховая. Помчались мы тогда к Таванскому броду, защищать переправу. Пришло и из Польши несколько новых рыцарей. Ну ничего. Хорошо. На другой день налетел Эдигей с тучей татарвы, да уж ничего у него не вышло. То-то веселье было! Чуть он к броду, а мы его по морде. Никак не мог. Еще же мы их перебили и переловили немало. Я сам пятерых поймал, везу их с собой в Згожелицы. Вот днем увидите, какие у них собачьи морды.
— В Кракове говорили, что и в королевстве может начаться война.
— А что, дурак Эдигей, что ли? Он хорошо видел, что у нас за рыцари, а ведь самые главные дома остались, потому что королева недовольна была, что Витольд первый начинает войну. Э, хитер он, старик Эдигей. Сразу смекнул у Тавани, что силы князя растут, и ушел себе прочь, за тридевять земель…
— А вы вернулись?
— Вернулся. Больше там делать нечего. А в Кракове про вас узнал, что вы недавно выехали.
— Потому вы и знали, что это мы?