Меченый
Шрифт:
Резон в его словах был. Поэтому я снова кивнул.
– А до пятнадцати ты должен как-то выжить. Впрочем, к этому я вернусь чуть позже. Пока давай подумаем, где и чему ты можешь научиться. Согласен?
– В ополчении… – буркнул я.
– В ополчении не учат! Ничему! Кроме того, в войнах оно используется, как затычка для каждой бочки. Поэтому солдаты мрут, как мухи. И большая часть этих «мух» – новобранцы. Короче говоря, идти в солдаты – это смерть…
Он замолкает, переводит дух и зачем-то смотрит в окно.
Жду. Молча. Пока он соберется с мыслями и продолжит.
Поворачивается. Откидывается на стену и скрещивает руки на груди:
– Мне кажется, что единственная возможность чему-то научиться – это попасть в охрану купеческих обозов: воины там умелые, знают, с какой стороны браться за оружие и, главное, всегда готовы научить. Конечно же, не всех, а только того, кто бьется с ними рука об руку.
Обозы я видел раза два. Издалека. И даже не представлял, что у них есть охрана. Поэтому подаюсь вперед и таращу глаза, чтобы не пропустить ни слова.
– Попасть в гильдию охранников почти нереально – они не берут людей со стороны. Тем более – детей.
«Не берут?» – повторяю я про себя, а потом вспоминаю сказанное им «почти». И вопросительно смотрю на Данора.
– Но если ты вырастешь ОЧЕНЬ сильным, то у тебя будет шанс.
Смотрю на свои тоненькие ручки и вздыхаю – сильным меня не назовешь. Даже из жалости…
Старик замечает мой взгляд и усмехается:
– Это – дело поправимое. Если, конечно, тебе хватит упрямства.
– Хватит…
– Тогда поговори с Браззом – может, он возьмет тебя в подмастерья?.. – Кро-о-ом?
Я вернулся из прошлого и уставился на стоящую передо мной баронессу.
Мокрые волосы, обрамляющие бледное лицо, синие, трясущиеся губы, мурашки на тоненькой шейке, красные, опухшие пальцы – за время моего забытья ее милость промерзла насквозь. И теперь прилагала все усилия, чтобы не дрожать и не стучать зубами.
– Я – все… – Она поежилась.
Я посмотрел на ком окровавленного тряпья, которое требовалось постирать, мысленно пообещал, что сделаю это как-нибудь потом, подтянул к себе посох, кое-как встал и поплелся вверх по склону. Стараясь переставлять ноги как можно быстрее, чтобы баронесса могла согреться на ходу. И надеясь, что в конце этого пути я смогу прилечь и не бередить свои раны хотя бы полчаса.
Увы, мои надежды не оправдались – ввалившись в дом, леди Мэйнария затравленно посмотрела на нетопленую печь, забралась на свое ложе, подтянула к себе ноги и обхватила их руками. Потом закрыла глаза и уткнулась лбом в колени.
Я посмотрел, как ее трясет, и… снова вышел из дома. На этот раз – за сушняком.
Глава 20
Баронесса
Второй день второй десятины третьего лиственя
Мохнатая еловая лапа, отливающая серебром, еле заметно качнулась, замерла и… брызнула иглами, пропуская сквозь себя рвущуюся из темноты Смерть. Короткий свист, хруст разрываемых колец – и граненый наконечник арбалетного болта, пробив кольчужный койф [109] , впился в шею моего отца.
– Папа-а-а!!! – срывая горло, закричала я, рванулась к телу, медленно клонящемуся на бок,открыла глаза и наткнулась на взгляд Бездушного. Полный сочувствияи понимания!
109
Койф – полотняный или кольчужный капюшон. Специальные стрелы и болты с граненым наконечником пробивали кольчугу, поэтому под нее надевали поддоспешники, а поверх – ламелляр, бригантину и т. д.
Зажмурилась. Уткнулась лицом в насквозь мокрый полотняный мешок с чистыми рубахами, служащий мне подушкой, и попыталась вырваться из липких объятий ночного кошмара.
Сон, повторяющийся чуть ли не каждую ночь, не уходил – перед моим внутренним взором возникали то болты, вылетающие из-за деревьев, то искаженные ненавистью лица оранжевых, то тело отца, лежащее в луже крови.
Картины были такими яркими и четкими, что я не выдержала и застонала.
– Выпейте воды – полегчает, – раздалось над самым ухом.
Я открыла глаза, заставила себя сесть, вытерла рукавом заплаканное лицо, вцепилась в протянутый мне котелок и… застыла: во взгляде Меченого действительно было сочувствие!
«Этого не может быть, – отстраненно подумала я. – Слуги Бога-Отступника не способны на такие чувства!»
Память тут же напомнила мне фразу, которую так любил повторять брат Димитрий:
«Как бы вы ни старались, Бездушные никогда не почувствуют ни нежности, ни уважения, ни любви, ни сострадания. Они ненавидят даже своих родных – мать, которая подарила им жизнь. Отца, чья кровь струится в их жилах. Детей, которых они породили. И эта ненависть выжигает их изнутри. Не ищите в них Света. Ибо его в них нет…»
«Нет сострадания?» – мысленно повторила я, уставилась на котелок в своих руках и зябко повела плечами.
– Замерзли? – участливо поинтересовался Меченый. И, не дожидаясь моего ответа, направился к остывшей печи!
Аккуратно сложил тоненькие веточки домиком, обложил их деревяшками покрупнее, пару раз ударил кремнем по кресалу, раздул пламя из малюсенькой искорки, вспыхнувшей на труте, и повернулся ко мне:
– Сейчас согреетесь…
«Они испытывают только половину чувств, доступных обычному человеку. И эта половина – темная», –вспомнила я и мысленно фыркнула: – этот Бездушный испытывал и светлые. Уж кто-кто, а я в этом уже убедилась.