Меченый
Шрифт:
– Я не злой. Просто стараюсь быть честным.
– Но вы злитесь.
– Что вы хотите от меня, Моника?
– Хочу увидеть.
– Что увидеть?
– Татуировку.
– Боже, ни в коем случае. Выбросите из головы. Это исключено.
– Пожалуйста.
– Ни за что. Я начинаю чувствовать себя неудобно. Простите, что не в состоянии помочь в поисках вашей сестры. Беседа закончена.
– Попадая в другой город, я ищу ее по телефонной книге. Здесь каждый день ищу в Интернете. Понимаю, что это глупо и ей скорее всего поменяли имя, если украли, –
– Моника, вы пугаете меня.
– Разве это так странно?
– Да.
– Возможно, так оно и есть. – Она помолчала. – Вы слышали о ребятах, которые сидят в какой-то лаборатории и слушают космос, ожидая послания от разумных существ? Это похоже на меня, похоже на мою жизнь. Я сижу дома с собакой и пистолетом и жду послание от сестры. И ничего. Ничего. – Снова пауза. – До прошлой недели.
Я с неожиданным интересом подался вперед:
– Правда? А что случилось на прошлой неделе?
– Вы.
Только тогда до меня с душераздирающей очевидностью дошло, что я имею дело с более острым умопомешательством, чем предполагал ранее. И понял его первопричину.
Все мы время от времени страдаем от душевного смятения, которое мерцает, подобно огоньку свечи, до тех пор, пока его не потушит хорошее вино или футбольный матч по телевизору. В чем наша цель? Каково наше предназначение? Является ли жизнь чем-то большим, нежели непрерывный поток чувственного опыта? Мы стараемся подавить эти вопросы шопингом или сексом, работой или молитвами, пытаемся залатать эту дыру как можно надежнее до последнего момента; когда же свет меркнет перед глазами и заплата расползается, мы в одиночку боремся со своими сомнениями вплоть до последнего мучительного вздоха. Но ведь в этом тоже заключается привлекательность человеческой жизни.
Сейчас передо мной сидела женщина, у которой не было экзистенциальной дыры. С рождения ей внушили, что ее жизнь служит единственной цели. Ее воспитывали и тщательно обучали заполнять брешь, образовавшуюся после пропажи сестры. И она освоилась в навязанных обстоятельствах, хотя и странным образом. Шанталь была не по годам развитой маленькой танцовщицей в красных туфельках, поэтому Моника стала танцовщицей, взяла имя сестры и надела красные туфли. Шанталь любила животных, поэтому Моника завела собаку. Шанталь была убита или украдена, поэтому Моника выбрала бойцовую, неравнодушную к человеческой плоти породу, а также купила пистолет и, несомненно, понавешала множество замков на двери и на своем сердце. Она берегла себя как ипостась сестры.
За много лет о Шанталь не было ни слова, и Моника жила тем, что прислушивалась к голосу с небес. Если вас томит бесцельное существование, представьте, какая трагедия – преследовать всю жизнь одну цель, вдобавок намеченную не вами.
– Моника, поверьте, я не послание от вашей сестры.
– Кто знает.
– Я это знаю. Это всего лишь печальное
– Я могу ее увидеть?
– Нет.
– Прошу вас.
Она уставила на меня большие голубые глаза – честные, преданные глаза ребенка или паломника. Наверное, эти глаза и были виноваты в том, что я обращался с ней так плохо. Они требовали от меня слишком многого. Да, родители хорошо поработали над бедной Моникой. Мне стало стыдно.
– Ну, если вам так нужно… Если вы на этом успокоитесь…
– Да, мне это нужно.
Я встал из-за стола, обошел его, запер дверь на ключ. Затем сел на стол, сбросил пиджак, ослабил галстук.
Когда узел галстука провис до второй пуговицы, я медленно расстегнул рубашку. Моника пристально наблюдала за мной. Наверное, для нее произошла перемена ролей: клиент раздевался на сцене, а она, затаив дыхание, смотрела на него из зала. У меня возникло желание предупредить ее, что лапать запрещено, но я не решился на эту шутку. Она смотрела на меня не похотливыми глазами пьяного мужика, а благоговейными очами верующей в ожидании чуда.
Я раздвинул полы рубашки. Моника привстала с кресла и склонила голову набок.
– Я думала, она больше.
– Мне и такой хватает, – буркнул я.
Она протянула руку и нежно обвела пальцем имя на татуировке.
Я хотел остановить руку, но прикосновение было настолько необычным и ласковым, что я смирился. А когда она придвинулась ко мне почти вплотную, я вдруг обнаружил, что жду легкого набожного поцелуя.
Раздался резкий стук в дверь.
Моника отпрянула в кресло. Я чуть не задел ее локтем, поспешно запихивая рубашку в брюки.
Приведя себя в порядок и спрыгнув со стола, я звонко крикнул:
– Да?
– Мистер Карл, – произнесла Элли из-за двери. – Детектив Макдейсс сказал, что высылает полицейского, который заберет улику и снимет ваши показания. Он также сказал, что мистер Слокум сегодня в суде, а помощница федерального прокурора Хатэуэй передала – цитирую: «Не хочу больше видеть его отвратительную физиономию».
– Опа! – воскликнул я. – Ладно, спасибо, Элли.
– Вам нужно что-то еще?
– Нет, это все.
Мы с Моникой посмотрели друг на друга и смущенно опустили взгляды, понимая, что зашли слишком далеко. Я стал застегивать рубашку. Она откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди.
– Ну вот и все, – сказал я, сел за письменный стол и принялся за галстук. – Вы убедились, что это всего-навсего глупая татуировка, которая не имеет ничего общего с вашей сестрой.
– Наверное.
– Мне было приятно встретиться с вами, Моника. Желаю вам счастья в будущем.
– Это означает, что вы не беретесь за дело.
– Правильно. Розыск пропавших людей, особенно пропавших много лет назад, не моя специализация.
– И вы больше не придете в клуб?
– Посещение стриптиз-баров тоже не по моей части.