Мечи Ямато
Шрифт:
— Как же тогда женщине продолжить род? — задал он довольно дурацкий вопрос.
— Мужчины продолжают род.
— Ну да, ну да... И ты собираешься занять одну из женских государственных должностей?
— Да. Я готовлю себя к этому. К служению микадо и стране.
Почудилось Артему или она на самом деле призналась в этом с грустью? Хорошо бы, не почудилось... Тогда есть надежда. Очень хочется верить, что есть надежда...
А вообще, слишком много событий, слишком много известий. Трудно сосредоточиться, трудно справиться с мыслями. Трудно справиться с самым главным вопросом — что делать дальше? Впрочем, решение этого вопроса Артем
А сейчас они с Ацухимэ молчали. Ацухимэ наблюдала за воздушным змеем, трепещущим над кипарисами, — видимо, кто-то из детей запустил.
Артем достал из-за пазухи дощечку и протянул Ацухимэ. Он решил не держать в себе сомнения. Тем более самому ему вряд ли удастся до чего-нибудь додуматься, элементарно не хватит знаний. Ну а с кем еще поделиться, как не с Ацухимэ? Можно, конечно, с Итиноси, но, во-первых, девушка показала, что она не глупее здешних мужчин, а скорее даже наоборот, во-вторых, Артем хорошо запомнил ее слова: «Если что-то неизвестно женщинам в доме, это неизвестно никому», а в-третьих, Артему хотелось увеличивать до бесконечности число общих тем, загадок, тайн, увлечений — всего, короче говоря, что может быть между ним и сидящей напротив красавицей.
— Я нашел эту вещицу в городе Яманаси, — сказал Артем. — Отдал ее мастеру Мацудайра при первой нашей встрече, когда он увидел ее у меня на шее и сказал, что интересуется укиё-э. А сегодня я обнаружил ее за поясом сделавшего себе харакири Цурутиё. И я забрал ее. Я подумал, а может быть, это не случайно, может быть, эта вещь имеет какое-то отношение к убийству?
Ацухимэ вертела в руке дощечку. В ее глазах вдруг вспыхнул интерес. Она подцепила ногтем (кстати, коротко остриженным, когда у других здешних женщин, как успел заметить гимнаст во время вчерашней вечерней трапезы, ногти длинные, но они их, правда, не красили) медную окантовку, и та неожиданно легко отошла.
— Странно, — сказал Артем, наблюдая за ее манипуляциями. — Она вроде бы крепко держалась.
Опа! И дощечка распалась у нее в руке на две половинки. В одной из половинок было вырезано углубление, и в нем лежал аккуратно сложенный лист рисовой бумаги. Ацухимэ развернула его. Артем не выдержал, встал, обошел стол и опустился на колени рядом с девушкой. Лист сверху донизу покрывали иероглифы. И вот что странно — эти иероглифы были ему не знакомы.
— Что это? — произнес Артем, ощущая, что, помимо любопытства, испытывает сейчас и совсем иные чувства, порожденные близостью к девушке с прелестным именем Ацухимэ.
— Не понимаю... — почему-то шепотом проговорила Ацухмэ. — Иероглифы китайские, но я не могу сложить их в понятный текст.
А вот Ацухимэ — не без грусти отметил гимнаст — всецело поглощена листом бумаги, и ничто иное ее, кажется, не трогает, не волнует.
— А ты умеешь читать по-китайски? — спросил Артем.
— Разумеется! — Девушка, похоже, даже обиделась такому вопросу. — Бессмыслица какая-то! — Она раздраженно тряхнула головой. — Нет, подожди, подожди... Последняя фраза... Вроде бы в ней есть какой-то смысл! Ну да! «Верить только подателю рассеченного золота» — вот что в ней написано! А рассеченного золота ты не находил?
Ах вот оно что... Артем вспомнил последнюю золотую монету со щербатым краем, отданную трактирщику в оплату ночлега и... кх-м... услуг ночной феи. Значит, это и есть то самое рассеченное золото. А что еще?
— Нет, рассеченного золота я не находил и никогда в руках не держал, —
— Это письмо, — уверенно сказала Ацухимэ. — За исключением последней строчки остальное написано тайным образом. Но как-то же можно его прочитать, только надо догадаться...
— Хара Итиноси идет, — сказал Артем, сквозь просвет между кипарисами разглядев людей, идущих от дома в сторону беседки.
Ацухимэ быстро подняла голову, тоже увидела идущих.
— Давай лучше не будем никому показывать, пока не поймем, в чем дело. Я оставлю его у себя, — заявила она, что называется, тоном, не терпящим возражений, и спрятала письмо и половинки дощечки за отворотом кимоно.
Да в общем-то и не собирался Артем ей возражать. Понадобится — он успеет еще показать бумагу Хара Итиноси или кому угодно другому. Он понимал, почему Ацухимэ предложила никому не показывать письмо. Как и всякой женщиной, ею движет неуемное любопытство, а тут явная тайна. И наверное, она боится, что Хара Итиноси заберет у нее письмо и лишит возможности стать первой обладательницей тайны. А то и вовсе она никогда не узнает, что скрывает это письмо, — возьмет самурай и не скажет ей ничего, мол, незачем женщине влезать в мужские дела.
— Я потом найду тебя, — сказала Ацухимэ, вставая. Девушка не стала дожидаться прихода самурая, дожидаться, когда он отошлет ее в дом, на женскую половину. Она даже направилась не навстречу Итиноси, а в другую сторону.
Ну, а к столу тем временем приближалось целое шествие: впереди гордо и уверенно вышагивал Хара Итиноси, а за ним две женщины с подносами. Подносы поставили на стол — один перед Артемом, другой напротив. Поклонившись, женщины посеменили обратной дорогой.
— Сперва позавтракаем, Ямамото-сан, — сказал Итиноси, присаживаясь. — Не в правилах Мацудайра-рю завтракать не всем вместе в трапезной комнате, но какие сегодня могут быть правила... И еще неизвестно, какие правила будут завтра. Ешь, Ямамото-сан.
Сначала от всех этих утренних и ночных треволнений кусок не лез в глотку. Но потом, посмотрев, с каким аппетитом завтракает Итиноси, Артем тоже почувствовал голод. И вскоре он уже уминал завтрак за обе щеки, тоже, как и Итиноси, выхватывал палочками-конго из деревянной плошки кусочки рыбы и вареной свеклы, переправлял их в рот, отрывал от большой лепешки куски, макал их в плошку, давал пропитаться бульоном, а потом с удовольствием съедал.
Итиноси управился первым, он поставил пустую плошку на стол, положил поверх плошки палочки-конго. Самурай налил себе чаю — у каждого на бамбуковом подносе были и чайничек и крохотная деревянная чашечка. Чай они сегодня пили в прямом смысле слова без церемоний, то есть без ритуальных священнодействий, без постижения Красоты, Гармонии, Чистоты и всего остального. Просто пили.
Вообще-то Артем не отказался бы и от чарочки сакэ — пусть по японским понятиям пить с утра не принято, — но сакэ на столе отсутствовало, а просить об этом гимнаст счел ниже своего достоинства.
— Сэнсэй учил нас, что ум должен быть незамутненным зеркалом, — сказал Итиноси, маленькими глоточками отпивая едва теплый чай из крохотной чашки. — Ты показал, что твой ум таков. Ты подтвердил слова господина Мацудайра о чужестранцах, как о людях, у которых тоже можно чему-то научиться.
С Хара Итиноси, отметил Артем, произошли разительные перемены. Артем помнил его ночью — растерянного, затерявшегося среди других самураев. Сейчас все в нем изменилось — осанка, интонации.